«Сегодня пусто... завтра безразлично»

Размышления у книжной полки 

Вечерами я сижу в кресле в своей комнате и смотрю на ряды книжных полок — от пола до потолка по всей стене. Собранные несколькими поколениями, читаные-перечитаные, с потертыми корешками, пожелтевшими страницами, исчерканные карандашными пометками... Я обвожу их взглядом и, словно Александр Сергеевич Пушкин в смертный свой час, тихо шепчу: «Прощайте, друзья!..» Потому что понимаю — их жизнь кончится вместе с моей. Нет, я не собираюсь умирать ни сегодня, ни завтра, но мысль о том, что после меня никто больше не прикоснется к этим книгам, не погладит по корешкам, не раскроет с бережностью и внутренней дрожью томик, чтобы углубиться в него, словно нет вокруг ничего, кроме вымышленной жизни вымышленных героев, — покоя не дает. Мой сын, как и все его поколение, «человек Интернета» — любые сведения он получает во всемирной паутине и готов провести в ней всю жизнь — читая то, что ему интересно, общаясь, знакомясь, просто узнавая новости из самых разных областей знаний.

«Прощайте, друзья!..» Что будет с вами, когда меня не станет? Подруга жалуется мне на свою дочь, которая, дожив до двадцати с небольшим лет, не читала и не рвется прочитать «Иосифа и его братьев». А зачем ей это читать? Для обогащения собственного внутреннего мира? — оно бы, конечно, совсем неплохо, но с кем из своих друзей, так же, как и она, никогда не читавших историю Иосифа Прекрасного, поделится она переживаниями, которые вызовет в ней пленительное повествование Томаса Манна? И насколько одинокой в этом мире ощутит она себя, не в силах обменяться ни с кем тем сладостным грузом, который осядет в душе после общения с книгой. А, может быть, в ней, умной и хорошей девушке, живущей в начале XXI столетия, эта книга и не вызовет ничего, кроме дополнительного уважения и легкого изумления своими родителями, которые почему-то плакали над «Иосифом и его братьями», «Волшебной горой», «Будденброками», «Сагой о Форсайтах», «Войной и миром», «Анной Карениной», «Братьями Карамазовыми», «Героем нашего времени», «Дымом», «Отцами и детьми»... Впрочем, у каждого — свой заветный список. Разве возможно перечислить все то, что, в конечном счете, определило нашу жизнь, сформировав нас такими, какие мы есть?..

Образ жизни нескольких поколений советских людей (а до того — нескольких поколений российских), не мысливших своего бытия без ежедневного и еженощного чтения, заставил считать страну, в которой они родились и жили, самой читающей в мире. Это были не пустые слова: прочитанное становилось своеобразным паролем, по которому люди одного круга узнавали друг друга — обмен цитатами, понимание друг друга без лишних слов, соприкосновение образов мысли и образов души. Сколько счастливых браков было заключено на этих книжных небесах! Сколько счастливых дружб завязалось и десятилетиями продолжалось благодаря именно книгам!..

Очень многое приходило к нам слишком поздно, но с какой радостью открывали мы для себя новые имена и новые произведения, с какой страстью обменивались обретенным богатством, особенно — если оно, богатство это, принадлежало к области запрещенного. На одну ночь данный верным другом «Один день Ивана Денисовича» или почти слепые перепечатки на машинке из «Континента», может быть (и скорее всего), великой литературой не были, но они естественным образом вписывались для нас в традиции и устои классической литературы, формировали наше гражданское сознание, наш общественный темперамент, наши человеческие черты, которые так или иначе проявлялись в последующей жизни. А впервые пришедшие к нам в тех же слепых перепечатках стихи Ахматовой, Цветаевой, Ходасевича, Георгия Иванова, Адамовича, Волошина!.. Их заучивали наизусть — точнее будет сказать, они сами входили в память как-то сразу и навсегда, чтобы позже, гораздо позже изданные, вновь потрясти, перевернуть душу...

Я до сей поры не могу заставить себя выбросить в мусор эти перепечатки. Давным-давно они в виде книг заняли свое место на моих полках, но те полуистлевшие листочки хранят в себе какую-то, если воспользоваться сегодняшним определением, особую энергетику — наверное, энергетику памяти, счастливой и благодарной. И потому расстаться с ними невозможно — это все равно, что выбросить какую-то часть собственной жизни, отрезать ее от себя ножом. Мы читали жадно, ненасытно. Отнюдь не только великое и нетленное. В широком ходу была тогда так называемая литература народов СССР, в которой мы находили имена и названия, действительно, большие и серьезные: Чингиз Айтматов, Василь Быков, Грант Матевосян, Энн Ветемаа... Военная проза и проза «деревенщиков» дарили нам ощущение самопознания и познания процессов, происходивших в стране, о которой мы, в сущности, слишком мало знали. А когда доступным стало все... «Прощайте, друзья!..» Что будет с вами, когда меня не станет?

Когда же это началось? После книжно-журнального бума начала 90-х годов, когда мы запоем читали все, что прежде не было доступным — «Дети Арбата», «Жизнь и судьба», «Белые одежды», «Зубр», огромное количество мемуаров, — наступило какое-то то ли отупение, то ли отчуждение. Я хорошо помню, как замечательный поэт Давид Самойлов сказал как-то в Пярну, где он жил последние годы и гостеприимно принимал всех, кого заносила судьба на эстонское взморье: «Что же мы все будем читать, когда они все напечатают?» И сам же ответил: «Наверное, перечитывать классику...» Так и случилось. По крайней мере, с моим поколением. Словно голодные, бросились мы в конце 90-х — начале 2000-х перечитывать все, что давно уже прочитали. Это было необходимо — после открытой публицистики, которой мы явно «переели», после ошеломляющих откровений разного рода необходимо было припасть к чистому роднику: великому языку, великим идеям, великим чувствам. А где искать все это, кроме классики?.. И пока мы перечитывали, забыв обо всем на свете, подросли наши дети, воспитанные на сказках, стихах Маршака и Чуковского, но переживающие все уже совсем по-иному. Никогда не забуду, как мой племянник, которому я, едва сдерживая слезы, читала андерсеновскую «Русалочку», прокомментировал услышанное: «Она сама во всем виновата, прежде чем из хвоста ноги делать, узнала бы у принца, нужна ли она ему? А то чужую семью разбить захотела — за это и онемела!..» Незадолго до этого разошлись его родители, мальчик переживал их развод очень болезненно, но меня поразило не это, а невероятная трезвость 10-летнего ребенка, для которого не существовало грустного обаяния прекрасной сказки о верной любви. Кончалось время романтиков, начиналось время прагматиков, каковыми и стали наши дети...

Я ни в коем случае не осуждаю их за это — в конце концов, им принадлежит совсем другой век, с иными ценностями, иными критериями. За ними не тянется тот мучительный и кровавый след, который тянулся за любым из тех, чья жизнь в большей части уложилась в век XX. Мы воспринимали потрясения этого века как свои собственные — революция, эмиграция, расстрел царской семьи, массовые репрессии, война, послевоенная нищета, развенчание культа личности, наши танки в Праге, Афганистан, Чечня... Мы ощущали собственную ответственность за все, происходившее задолго до нашего рождения. А уж то, что совпадало с нашей жизнью, — было совсем своим. Но как-то так случилось, что для наших детей все это — далекая история, для нас же — было и осталось неизжитым наследством, о котором писал А. И. Герцен: «Сегодня пусто, вчера страшно, завтра безразлично; человек рассеивается, перебирая давно прошедшее, играя на собственном кладбище».

Мы оказались в числе последних в мире — в других странах молодые перестали читать гораздо раньше. Кончилась эпоха эмоционального и интеллектуального обмена, которая в каком-то смысле была, может быть, важнее обмена веществ в организме. От его нарушения в человеке могут развиться разные болезни, а от нарушения эмоционального и интеллектуального обмена развивается одна Болезнь — горькое, неизбывное одиночество, преодолеть которое уже невозможно. Когда-то мы читали в романе Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту» о сожженных книгах, которые сознательно истребляли, чтобы люди прекратили думать и превратились в послушных исполнителей чужой воли. Это воспринималось фантастикой даже и после пережитого, когда гитлеровцы сжигали на кострах книги, казавшиеся вредоносными, идеологически чуждыми. Но то, что происходит сегодня — куда страшнее. Их не сжигают, не истребляют, не запрещают — они просто стали не нужны. Жизнь кажется полной, насыщенной и без них — знания можно почерпнуть в Интернете, эмоции получить по телевизору, наблюдая из вечера в вечер многокилометровые сериалы с их африканскими страстями и куцыми бандитскими мыслишками. Теперь наши дети узнают друг друга, обмениваясь цитатами из этих сериалов и разного рода телевизионных ток-шоу... «Прощайте, друзья!..» Ваша прекрасная, долгая и счастливая жизнь подходит к своему завершению...

Комментарии