От границ между странами к безграничному миру

Об эмиграции, о Михаиле Эпштейне и его книге 

В России до начала революционных брожений слово «эмиграция» не было в ходу. Выезд за границу воспринимался как дело частное, о массовом исходе из страны речь не шла. В словаре Даля это слово даже не имеет отдельного корневого гнезда. «Эмигрант» — «выходец на чужбину»,- фиксирует Даль, — и только в качестве дополнительного слова включает образованное от него — «эмиграция» — «выселение, высел, переселение, выход на чужбину, в новое отечество». «Эмигрант» — да, «больше по политическим причинам», — отмечает Даль, но «эмиграцию» не наделяет эпитетами «вынужденная», или, тем более, «массовая».

Характер эпидемии эмиграция приняла после революции 1917 года, и вот тогда-то она и стала массовой и вынужденной. Волна эмигрантов залила полмира, но неравномерно. Основной ее накат пришелся на Францию. Среди тех, кто вторую половину жизни так и прожил в этой стране, никогда более не вернувшись в Россию, было много писателей и просто образованных людей, владеющих словом. Они оставили сотни мемуарных свидетельств, содержащих анализ причин этого явления, подробности быта изгнанников.

Среди самых выразительных свидетельств — рассказы Надежды Тэффи. Она первая отметила, что эмигранты, даже те, у кого за границей была собственность, даже те, кто в «предыдущей жизни» не раз выезжали за пределы России, так и не ассимилировались на новой родине. Слишком резким, несправедливым и болезненным был пинок, которым родное государство вытолкнуло их за рубеж, а, если правду сказать, то хорошо хоть оставило в живых. Могло бы и уничтожить, как делало это с теми, кто не вписывался в правила, авторитарно продиктованные новой властью. В рассказе «Городок» Тэффи, со свойственной ей добродушной иронией описывает приметы эмигрантского «городка на Пасях» (Пасси — район Парижа).

«Это был небольшой городок, жителей в нем было тысяч сорок, одна церковь и непомерное количество трактиров. /.../ Окружали городок не поля, не леса, не долины — окружали его улицы самой блестящей столицы мира с чудесными музеями, галереями, театрами. Но жители городка не сливались и не смешивались с жителями столицы и плодами чужой культуры не пользовались. Даже магазины заводили свои...».

В рассказе «Ностальгия» Тэффи четко объясняет причины такой обособленности русских: «Приезжают наши беженцы, изможденные, почерневшие от голода и страха, отъедаются, осматриваются, как бы наладить новую жизнь, и вдруг гаснут.

Тускнеют глаза, опускаются руки и вянет душа — душа, обращенная на восток.

Ни во что не верим, ничего не ждем, ничего не хотим. Умерли. Боялись смерти большевистской — и умерли смертью здесь. Вот мы — смертию смерть поправшие. Думаем только о том, что теперь ТАМ. Интересуемся только тем, что приходит ОТТУДА.

А ведь здесь столько дела. Спасаться нужно и спасать других. Но так мало осталось и воли, и силы...».

В двух коротких, ставших нарицательными словах, выразил герой еще одного рассказа Тэффи, русский генерал-беженец, трагедию первой русской эмиграции: «Вышел он на Плас де ла Конкорд, посмотрел по сторонам, глянул на небо, на площадь, на дома, на говорливую пеструю толпу, почесал переносицу и сказал с чувством: — Все это, конечно, хорошо, господа! Очень даже хорошо! А вот ...ке фер? Фер-то ке?» (что делать? — от франц. quе faire?).

Человек счастлив только тогда, когда живет со смыслом, осуществляет себя как личность. А это очень трудно сделать вне корней, вне родины, вне привычной среды.

Но самое удивительное в другом. Оставшиеся в России тоже оказались в новом государстве, порядки которого не способствовали свободному самоопределению и волеизъявлению. Труд, составляющий основу жизни каждого человека, постепенно превратился в новой России в «блуд труда», по меткому определению Мандельштама.

Слом жизни, произошедший в России начала века, оказался настолько кардинальным, что последствия его, разбежавшиеся, как круги по воде, на десятилетия вперед, хотя и замедлили, но не прекратили свой неумолимый разрушительный бег и сегодня.

Затонул, растворился в средиземном массиве французской жизни маленький «городок» Тэффи, Бунина, Иванова, Одоевцевой, Ходасевича и других более или менее известных его жителей. Но Россия, превратившись в СССР, пережила в 70-годах прошлого века еще один массовый, хотя и не такой мощный, как первый, исход, «высел», «выход на чужбину», образовавший новый «городок» в Америке, в Нью-Йорке, на Брайтон-бич, и опять со своим отдельным внутренним уставом. Наиболее ярким выразителем чаяний этой волны можно назвать, пожалуй, Сергея Довлатова.

Вот его первые впечатления об американской жизни в «Невидимой газете»: «Мы поселились в одной из русских колоний Нью-Йорка. В одном из шести громадных домов, занятых почти исключительно российскими беженцами. У нас свои магазины, прачечные, химчистки, фотоателье, экскурсионные бюро. Свои таксисты, миллионеры, религиозные деятели, алкоголики, гангстеры и проститутки».

Как видим, все это очень похоже на «городок», описанный Тэффи, только образовался он в другом районе мира. Однако, кардинальная проблема жителей «городка» — «что делать?» — выглядит теперь совсем иначе.

«Мы уезжали от советской власти, и для того, чтобы свободно осуществлять свои затеи» — пишет Н. Аловерт в предисловии к довлатовской книжке, изданной уже после его смерти — «Речь без повода. или Колонка редактора».

Уезжали «от», но — «для», то есть вопрос «ке фер?» перед представителями третьей волны стоял скорее в оптимистическом ключе — уйдя из зоны авторитаризма, каждый надеялся осуществить себя как личность, найти в демократическом мире дело, «затею», реализовать себя.

Относительно «ке фер?», красноречивый ответ дают также слова Кати Довлатовой, дочери Сергея Донатовича, вместе с отцом работавшей в созданной им газете «Новый американец»: «Первый опыт. Газета, которую они сами создали. После жизни в стране, где о таком даже помыслить было невозможно!»

«Помыслить невозможно!» В желании делать то, к чему лежит душа -ключ к пониманию мотивов отъезда мыслящей части третьей эмиграции, уставшей от «блуда труда», въевшегося за десятилетия в поры родного отечества.

«Блуд труда»? Что же это все-таки такое?

«Блуд труда» — это ныне называется экстенсивным способом хозяйствования: скорее осваивать новые земли, строить новые заводы, не заканчивая начатого, работая порывами и урывками, авралами и абордажами, как встречаться с первыми встречными, без уговоров и прощаний. Можно пожурить таких проворных и нахрапистых — и призвать к интенсификации хозяйства, к глубине освоения... Но чтобы двинуться в глубину, нужно поставить себе границы; а широта вокруг так уже призывно разлеглась-распласталась, что ноги сами просят идти все дальше и дальше, «все разрушая рубежи». Пресловутая широта наша — не та же ли размашистость блуда, включая блуд с пространством, с землей?

«Не таков ли блудливый характер всей нашей промышленности, которая гонит массу несработанных, полуразрушенных вещей? Сколько у нас необъявленных маркизов де Садов, наворотивших горы трупов в своих пролетарских замках со станками сладострастного истязания для безгласных жертв: чистых руд и металлов, непорочных горных и древесных пород! О чудовищных пытках можно догадаться по следам повсеместного безобразия на лицах прекрасных городов и сел, по разорванному узорному плату полей и лесов, по рытвинам и ухабам на теле изможденной земли».

«Блуд труда оказывается выражением какой-то высшей верности — идее, идеалу. Вещь исковеркать похабным употреблением можно, идее изменить — нельзя».

«Трудолюбие переходит в трудоблудие, освящаясь верностью идее труда». Эти отрезвляющие слова принадлежат философу, культурологу, эссеисту М. Н. Эпштейну (родился в 1950 г.), представителю поздней, третьей волны эмиграции, которая кардинально отличается не только от первых двух (вторая — послевоенная, 1945-49 гг.), но и от самой себя в раннем издании. Михаил Наумович — москвич, закончил филфак МГУ, в 1990 году переехал в Америку и сейчас преподает в университете города Эмори, штат Атланта.

Вот небольшое резюме, касающееся званий и верительных грамот М. Эпштейна, которое приводим в связи с тем, что дальнейшие рассуждения будут опираться как раз на его последнюю книгу — «Амероссия», в которой автор осуществил принципиально новый подход к проблемам взаимоотношений и взаимовлияний двух стран -России и Америки с учетом опыта «третьей» эмиграции.

М. Н. Эпштейн входит в первую сотню Рейтинга социогуманитарных мыслителей мира, заслуженный профессор теории культуры и русской литературы, член российского Пен-клуба и Академии российской современной словесности, член редколлегий нескольких американских научных журналов. Создатель сетевых проектов и сайтов, включая «Виртуальную библиотеку», где представлены электронные версии многих его книг и статей (http://www.emory.edu/INTELNET/virt_bibl.html). Ученый удостоен премии Андрея Белого (1991), американской премии «Liberty» (2000) и других престижных литературных премий. В России вышло около 20 его книг и более 400 статей. Они регулярно появляются в самых почитаемых журналах — «Знамя», «Новый мир», «Звезда», «Вопросы литературы», в востребованных, прогрессивных газетах — «Новая газета», «Независимая газета» и т.д.

Общая черта всех волн эмиграции из СССР в том, что уезжали навсегда. Никто не рассчитывал вернуться, потому что страна была закрытой, тоталитарной, и надежд на то, что ворота распахнутся еще при жизни «нынешнего поколения советских людей» не было ни малейшей.

И все-таки это случилось.

Поздняя, недавняя, конца 90-х годов, волна эмиграции в Америку получила кодовое название «утечка мозгов», и кардинально отличается от предыдущих.

Ее образовали, в основном, инженеры, программисты, ученые, которых заставил собрать чемоданы тот же проклятый вопрос — «ке фер?». Заниматься наукой в России, где «блуд труда» еще далеко не изжит — нелегко. А жизнь одна, «... и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно...», как известно нам всем из школьной программы. Но отъезд в данном случае не похож на бегство, он вынужденный разве что условно, потому что, во-первых, на родине как-то все же можно существовать, и, во-вторых, есть возможность вернуться.

Есть еще третье отличие, более весомое, чем два первых. Оно в том, что ворота между мирами приоткрылись и стоят нараспашку благодаря новым технологиям — интернету, мобильной связи, и тем смазывают, делают малосущественными непроницаемые прежде границы между государствами.

Иными словами, над земной сушей с ее мелкими выгородками приватных владений на наших глазах поднимается волна научно-технической революции, которая вот-вот накроет все эти «народы и распри» сетью всемирной паутины, превратит границы в почти фикцию.

Сидя дома, мы уже сегодня можем спокойно общаться с жителями Америки, Европы, Азии, читать всемирные новости, и все это в режиме реального времени.

Спасение, таким образом, явилось с той стороны, с какой его никто не ждал. Пока государства держали оборону, научно-техническая революция зашла с тыла и обесценила ценности, за которые только что шел кровавый бой — строгую автономность государств и их граждан.

В некогда незыблемых пограничных стыках между странами образовались виртуальные бреши, а на суверенных территориях — своеобразные «порто-франко» — островки мигрантов из разных стран мира, число которых растет в геометрической прогрессии, с тенденцией перерастания в единое земное пространство.

Конечно, «всемирная паутина» накрыла пока лишь большие города и включает только «продвинутых пользователей», в остальных местах «застройку» можно назвать «точечной». Зато этот вектор развития могуч и жизнеспособен. «Народы, распри позабыв, в единую семью соединятся», — если этому утопическому доселе предвидению суждено сбыться, то именно за счет внедрения новых информационных технологий и упразднению непроницаемых перегородок между государствами, медленно, но верно размываемых еще и мигрантами, как вода океанов размывает и ломает береговые линии. «Амероссия» М. Эпштейна — первая попытка зафиксировать мессианскую перспективу в развитии отношений двух стран, которая рождается на стыке эмигрантской и местной среды, зафиксировать хотя бы фактом регистрации новой, виртуальной страны на карте мира — Амероссии. Но автор на этом не останавливается, осуществляя на практике конкретные «мессианские» проекты, сближающие интеллектуальные позиции двух стран — и это конкретный ответ Эпштейна на вызов общественных устройств в их замкнутом, антигуманном виде. «Из тоталитарной эпохи — в виртуальную», — вот его лозунг и краткое обозначение способа решения проблемы.

Но сначала об основных постулатах книги.

«Встреча России и Америки создает, быть может, одно из самых ярких мест на земле, один из самых резких и выпуклых культурных рельефов», — констатирует М. Эпштейн в открывающей книгу работе «Амероссия. Двуязычие и культура. Речь при получении премии „Либерти“ (2000 г). И далее: „Амероссия“ — сложное имя: имя страсти, которая соединяет две великие культуры, и имя генетической опасности. Трудно предсказать, кто или что родится: гений или монстр, воплощенная утопия или разрушительная химера. Но даже те ошибки и потери, которыми чревато соединение двух культур, могут стать могучим рычагом эволюции. Миграция — самый эффективный способ эволюционного размножения культур, создания нового генетического материала через информационные помехи при передаче хромосом одной культуры другой. Сами ошибки — системные, социальные, профессиональные, карьерные, лингвистические, церемониальные — которые мы совершаем при переходе из культуры в культуру, при переводе с языка на язык, могут выполнять роль творческих мутаций. Миграция — это культурная мутация, изменение наследственных свойств в результате перестроек и нарушений в информационном коде как посылающей, так и принимающей культуры. Мутации в природе и миграции в культуре — решающие факторы эволюции, ведущие к возникновению новых видов, основа изменчивости в развивающихся системах жизни и сознания».

Иными словами, ясная и понятная арифметика эмиграции первой волны на наших глазах трансформируется в алгебру таких взаимодействий между странами, которые в результате могут создать принципиально новое мировое единство.

Книга про «Амероссию» — демонстрация современного среза мира в его основных, наиболее значимых движениях, проанализированных с позиций высокоинтеллектуального человека, философа, провидящего мир будущего.

«О динозаврах», «Ход времени», «О земле», «Русская хандра», «Провинция», «О стихиях» — от этих почти патриархальных рассуждений, касающихся опорных вех эволюции, автор в страстном, заинтересованном, нарастающем крещендо переходит к футуристическим озарениям, связанным с его «остраненным» (известное выражение В. Шкловского) опытом жителя двух пассионарных стран мира — Америки и России. Вот названия завершающих глав: «Имя века», «Хроно-цид», «Как кончается мир. Из заметок о четвертой мировой», «Свет конца».

Посередине, как на пологом холме, где можно отдохнуть, прежде чем взобраться на одну из предлагаемых автором вершин постижения истины, лежат эпические, исполненные наблюдательности и иронии эссе об обществе и частной жизни: «Красивые деньги», «О буржуях и спарже», «О ритуалах», «Семья и дружба».

Зрение автора, и без того весьма острое, стало еще проницательней, в том числе, благодаря вот этому междустоянию в пространстве между двумя странами, на территории виртуальной третьей. «Вступить на границу двух культур — это как от монозвука перейти в мир стерео: видеть одну культуру глазами другой, и видеть все вещи двумя глазами. Эффект двуязычия сходен с эффектом стереомузыки или стереокино: звук и изображение вдруг обретают волшебный объем, потому что каждый орган восприятия имеет свою проекцию предмета, и, складываясь, они воспроизводят его многомерность. Подобно тому, как для полноценного физического восприятия предмета человеку даны парные органы чувств, так даны ему, как минимум, и два языка для объемного, „бинокулярного“ восприятия мысли».

«Амероссия» издана в серии «параллельные тексты», потому что даже написана одновременно на двух языках — английском и русском. Каждый разворот включает текст на русском и его отражение на английском, или, если угодно, английский текст в русском отражении.

Автор обозначил жанр своей книги как эссе. И сам же дал его определение: «Эссеизм — мифология, основанная на а в т о р с т в е. Самосознание одиночки опробывает все свои возможные, поневоле относительные связи в единстве мира. Свобода личности не отрицается здесь в пользу „обезличивающего“ мифа, но вырастает до права творить индивидуальный миф, обретать внеличное и сверхличное в самой себе. Эта авторская свобода мифотворчества, включающая свободу от надличной логики самого мифа, формирует сам жанр».

Как-то Эпштейн заметил, что обычно у авторов разрозненные тексты постепенно соединяются в книги, а у него наоборот — книги разрастаются уточняющими и развивающими их отдельными текстами: «Шопенгауэр сказал, что „первые 40 лет жизни создают текст, а следующие 30 — сопровождают его комментарием“. У меня получилось иначе. Первые сорок лет были предисловием, а остальные, сколько их отпущено, создают основной текст».

«Амероссия» — только одна из книг этого энциклопедически мыслящего автора, который будто составляет из своих разнообразных текстов — книг, статей, интервью, сетевых проектов, выходящих в равной мере в России и Америке — некий единый паззл, отражающий настоящее и будущее мирового устройства.

В статье «К открытию Книги Книг» (один из проектов авторского ИнтеЛнета) — М. Эпштейн пишет: «Итак, новая форма тотальности — всемирная Сеть — была создана в тот исторический момент, когда потерпел крах тоталитаризм советского образца. Основные вехи этих двух великих процессов совпадают по годам и даже месяцам. По пятам уходящего мира социализма — шаг в шаг и след в след — наступала и занимала его место другая, потенциально гораздо более мощная система социального мыслепользования.

Таким образом, на смену провалившейся всемирной республики людей труда пришла республика работников ума, подключенных непосредственно друг к другу сосудами мозгового кровообращения и орудиями интеллектуального производства. Была пущена в ход машина — сетеход, — которая связала все компьютеры и прильнувшие к ним сознания в один гигантский узел и позволила им непосредственно общаться между собой, минуя физическое пространство. Так родилось воистину идеократическое государство — не слабое его подобие, каким мнило себя государство рабочих, крестьян и служащей им интеллигенции, но настоящая республика умов, которые уже не нуждаются в чьих-то руках и ружьях для осуществления своих идей, но сами запускают свои умственные станки и сами возделывают свои умственные поля в чистом виртуальном пространстве».

Стены обособленных «городков», по Эпштейну, разрушит объединение интеллектов.

«Вероятно, XXI-ый будет веком виртуальности, не только в плане электронно-компьютерной техники, но и в смысле умножения альтернативных способов существования, виртуальных теорий, практик и сообществ. Виртуальные города, университеты, магазины, парламенты, правительства, выборы...», - пишет он, всматриваясь в будущее, в статье «Имя века». И продолжает: «Мы находимся сейчас в самой ранней стадии электронной „соборности“. Интернет — прообраз того ИнтеЛнета, который может в конечном счете связать все мыслящие существа в единую интеллектуальную сеть и стать средством интеграции сознаний, началом новой формы разума — Синтеллекта (соразума)».

И вот каким он будет по мнению автора: «Наши теперешние нырки в компьютерный экран — это все равно как полоскание ступней на берегу океана. Дальнейшее плавание в виртуальный мир, виртонавтика, предполагает исчезновение берега, т.е. самого экрана компьютера — и создание трехмерной среды, воздействующей на все органы чувств. В 21-ом веке разные части планеты покроются сюрреалами — как сейчас покрываются сериалами наши телеэкраны. Эти фрагменты инобытия, куски гиперпространства, — величиною сначала в ящик, потом в комнату, дом, кинозал (виртозал), стадион, город и, наконец, целую страну или планету — перцептивно неотличимы от физического мира, хотя и имеют иные законы, точнее, предоставляют возможность выбора таковых. Инореальность 21-го века психофизически достоверна и вместе с тем управляема: нажимаются кнопки левитации, уменьшения-увеличения объема, обхождения вокруг или вхождения внутрь другого существа, и т. д. Сюрреал нельзя наблюдать — в нем можно только находиться, как внутри трехмерного кино — голографической, объемно-подвижной картины, которая изнутри неотличима от реальности, с той разницей, что ее можно включить и выключить — войти или выйти из нее».

Мир, того и гляди, оставит позади «доисторические» века своего развития и сотрет, наконец, границы между странами и людьми. В одной из своих последних статей (сетевой выпуск «Дара слова» от 20 апреля 2008 года) М. Эпштейн говорит об этом так:

«В конце концов, будущее человечества — это ноокрАтия (от греч. noos разум, и kratos власть), т.е. власть не отдельных индивидов или социальных групп, а коллективного мозга, соразума, который сосредоточит в себе интеллектуальную потенцию всех мыслящих существ».

Фотогалерея

Комментарии