Первый элемент

Беседа с художницей Ольгой Солнцевой  

Японцы, если кто не знает, люди ужасно настойчивые. «Кто хочет, тот добьется», — это про них. Душу вынут, ежели что. Тщедушная на вид женщина средних лет словно стремилась доказать, что она — достойная дочь своего народа. Сначала японка, насколько позволял переполненный в час пик вагон токийского метро, пыталась с противоположного его конца что-то показывать Эцуко руками. Убедившись, что ее не понимают, она стала ужом ввинчиваться в малейшие щели между телами пассажиров и успела-таки добраться до цели. «Убедительно прошу меня простить, — незнакомка умудрилась даже изобразить некое подобие ритуального поклона. — Я просто хотела сказать, что у вас совершенно замечательный шарф. Ничего подобного я никогда не видела. Позвольте на этом откланяться». И вывинтилась из вагона.

Эцуко улыбается, пересказывая эту историю Ольге Солнцевой — своей подруге и автору того самого шарфа. У самой Ольги накопилось много таких историй, в которых совсем не обязательно фигурируют японки. Григорий Чхартишвили, более известный своим псевдонимом Борис Акунин, как-то сказал, что в ее шарфе будет «самым красивым среди всех ныне живущих писателей». Продолжалось это недолго — жена Эрика шарф забрала себе, поскольку свой предпочла повесить на стену как произведение искусства. Так оно, в общем-то, и есть.

Пора, однако, скорректировать ход повествования, представить его главную героиню и пояснить, причем здесь Япония и почему такой вроде бы по определению второстепенный аксессуар как шарф имеет право претендовать на ключевую роль в сюжете для нашего небольшого рассказа. Итак, Ольга Солнцева — московская художница и дизайнер, которая, попав в страну своей мечты, прожила в ее столице столько, что вполне может именоваться токийкой. Достаточно сказать, что в Токио, Иокогаме, Канадзаве, Отару и других городах она провела свыше полутора десятков выставок, в подавляющем большинстве персональных.

Дело, конечно же, не в количестве, а в качестве, ибо со времен, наверно, Давида Бурлюка, который жил в Японии в начале 20-х годов прошлого века, из отечественных людей искусства, обосновавшихся в этой стране на сколь-либо длительное время, не было никого, кто смог бы заметно представить сразу несколько граней своего таланта. В ипостаси, именуемой «художник», Ольга создала в Японии несколько сот работ. Терминологически их можно определить привычными понятиями: живопись, графика, коллажи, эскизы театральных костюмов. Но разве могут слова передать то фантастическое ощущение цвета, которым она обладает, и чуть ли не физически ощущаемый заряд позитивной энергии, который излучают ее работы.

«Художница из России умеет видеть прекрасное во всем», — восхитилась одной из выставок Солнцевой газета «Асахи Геральд». Самой Ольге приятно, что среди покупателей ее картин были и японские художники, что само по себе служит признанием со стороны коллег по цеху. А ведь в Японии, как и везде, они подчас достаточно ревниво воспринимают творчество других. «Слишком много идей», — обиделась неизвестно на что одна художница, долго разглядывавшая работы Солнцевой.

Последние несколько лет Ольга создает главным образом шарфы, которые, разумеется, не могут не быть похожими на ее картины. Если там смешанная техника, то здесь комбинированные ткани и кажущееся невероятным, но при этом абсолютно неоспоримое сочетание фрагментов старинных шелковых кимоно с ультрасовременными европейскими тканями, ручной вязкой, вышивкой, органзой, бархатом, кожей, металлом, семенами диковинных растений и прочей не менее оригинальной фурнитурой. Уникальная цветовая гамма и энергетика, осознание неподражаемости и неповторимости укрепляют бесповоротно. Кстати, в шарфах нашлось место и самим картинам Солнцевой, точнее их цветным ксерокопиям на текстильной основе.

Историк моды и сценограф Александр Васильев как-то сказал в телепередаче, что он «ввел моду на шарфики». Солнцева, пожалуй, с не меньшим основанием может утверждать, что наделила шарфы принципиально новым качеством — никакого не второстепенного, а самого что ни на есть первого, главного элемента одежды, который не только определяет общую гамму и силуэт, но и формирует образ в целом, превращая Золушку в простеньком платье или пальто в жизнерадостную и уверенную в себе принцессу, от которой не хочется отводить взгляд. Ее шарфы — для тех, кому наплевать на бренды и лейблы, для одухотворенных людей, для тех, кто понимает. Газета «Санкэй симбун», не испытывающая, кстати, особых симпатий к России, признает, что эта русская художница устроила «тихий бум на Харадзюку», то есть в воспетой Гвен Стефани столице неподражаемой японской уличной моды, где определяются ее законы и направления и где Ольгины шарфы продавались на первом этаже универмага Laforet, Мекки японских модниц.

Абсолютно все свои творения от дизайна и идеи — а шарфы Солнцевой, как и картины, могут содержать целую историю — до финального стежка она создает исключительно самостоятельно. «И все одна? Тяжело, — изумленно повторила, сама того не ведая, реплику героини популярного советского фильма знакомая японская галерейщица. — Да только подобрать все эти ткани — отдельное искусство и гигантский труд». Ольга признает, что делать все самой действительно нелегко. Иногда подкрадывается мысль о том, что, может быть, лучше было бы поручить наименее творческую часть созидательного процесса помощницам, но она гонит ее прочь и даже нарочно чуть-чуть неровно делает какой-нибудь очередной стежок. И эта намеренная неправильность придает еще большую одушевленность шарфам, не оставляя сомнений в том, что они созданы не только безграничным полетом ее фантазии, но и мастерством ее рук.

— Ольга, извините за несколько провокационный, быть может, вопрос, но почему Вы решили перейти от живописи к дизайну и остановиться на шарфах?

— Будем считать, что я поддалась на провокацию (улыбается). Мне не нравится слово «остановиться». Я не люблю и не буду останавливаться на чем бы то ни было. Вспомните Пикассо. Каких только периодов у него не было — и голубой, и розовый, и период кубизма, и годы работы в классическом стиле. Про графику, скульптуру, керамику и многое другое я уже не говорю. Вот и у меня за периодом живописи наступил период дизайна.

Если говорить серьезно, то я и раньше много работала с текстилем. Я углубленно изучала моделирование одежды и вышивку. Разбуди меня сейчас среди ночи и покажи какой-нибудь образец, я безошибочно скажу, что это владимирская вышивка, а не рязанская или, допустим, ивановская. Я «одевала» в свое время кукол в Театре Образцова, в Москве и Токио делала эскизы и создавала костюмы для театра, телевидения, эстрады. Был у меня и период текстильных аппликаций и коллажей. Помню одну девушку, которая купила у меня картину, выполненную из разноцветных кусочков фетра. Она очень радовалась покупке и созналась, что собирается выдать мой коллаж за собственную дипломную работу, на которую у нее самой ушли бы месяцы. Самое интересное, что произошло это в Вильнюсе на ярмарке ремесел «Казюкас», куда мы как-то отправились с друзьями продавать свои творения. Я грешным делом думала, ну кого я удивлю в Литве, где рукоделием занимается чуть ли каждая домохозяйка? Опасалась я, как выяснилось, напрасно — через несколько часов от того, что я привезла, ничего не осталось.

Оказавшись в Японии, я просто влюбилась в ткани, из которых шьют кимоно и пояса оби. Кстати, слово «кимоно» у нас произносят неправильно. В японском языке хоть и нет ударений, а есть высокие и низкие тона, по звучанию это все же не «кимано», а скорее «кимоно», то есть ударение — пусть даже его и вроде бы нет — на втором слоге. Зная, что я занималась текстильными коллажами, мои друзья и знакомые дарили мне лоскуты или даже целые кимоно, которые стали им не нужны. Так постепенно накопилась база, количество переросло в качество и наступил «шарфовый период». За ним может последовать какой-то еще, ведь есть еще столько сфер, где, как я считаю, я могла бы себя проявить. Да и сейчас я делаю отнюдь не только шарфы, но и образующие с ними единый ансамбль украшения, сумки, головные уборы.

— И все же стоило ли сейчас так ограничивать себя в выборе формы и средств самовыражения?

— Любые аналогии относительны, но попробую, тем не менее, привести еще одно сравнение, чтобы было понятнее. Вот, скажем, яйца Фаберже. Может, конечно, кто-нибудь из современников у него и спрашивал: «Что же ты, дорогой Карл, себя, понимаешь, яйцами ограничил?» Думаю, однако, что сейчас подобные вопросы никому и в голову не приходят.

Идея сознательного самоограничения, как ни странно, очень продуктивна, поскольку стимулирует фантазию, творческий поиск, дает возможность не разбрасываться и в конечном счете достичь на этом направлении каких-то высот. Я — художник, мне не интересно повторяться. Я сделала уже больше тысячи шарфов, и все они разные, неповторимые, и создают у людей обоснованное ощущение того, что у него есть то, чего больше нет ни у кого в мире. Мне важно при этом, чтобы мои шарфы были не только оригинальными, но чтобы в них было еще и комфортно, чтобы их хотелось надевать и при этом совсем не хотелось снимать. Одна моя подруга подарила шарф, который я сделала, знакомой американской миллионерше. Та потом говорила, что в нем только что не спит. А ведь, казалось бы, чем можно удивить человека, который способен купить все?

— Газета «Асахи» написала, что Вы даете «новую жизнь кимоно». У нее наверняка были для этого основания. Но чем же все-таки оказалась плоха старая жизнь кимоно?

— Кимоно — гениальная по крою и замечательная по цветовой гамме одежда, которая имеет ярко выраженный национальный колорит и к тому же в отличие от подавляющего большинства других разновидностей народного костюма, включая русский народный, смотрится актуально и гармонично в самых разных ситуациях от походов за покупками до светских раутов. Я всегда завидовала японкам, потому что им всем — в отличие, к моему большому сожалению, от европейских женщин — кимоно очень идет, делает их потрясающе женственными и очаровательными, превращая любую обладательницу, скажем так, не слишком выразительных внешних данных в писаную красавицу.

И, тем не менее, происходит медленное, но верное вымирание кимоно, проигрывающего в сердцах непатриотичных и брендолюбивых японок схватку с Gucci и Louis Vuitton. На улицах не только в Токио, но и в провинции шанс увидеть одетых в кимоно японских женщин, не говоря уже о мужчинах, приближается к перспективе встречи с живым самураем или ниндзя. Исключений немного — сохраняющие верность кимоно бабушки, обслуживающий персонал в отдельных отелях и ресторанах, продавцы в куртках хаппи, в которые когда-то наряжались The Beatles. Что еще? Довольно широко распространены облегченные варианты кимоно — гостиничные халаты нэмаки, а также юката, в которые принято облачаться в июле-августе во время локальных летних праздников, а также фестивалей фейерверков ханаби тайкай.

Существует в жизни японцев и целый ряд ситуаций и торжеств, где кимоно является если не обязательным, то во всяком случае желательным атрибутом. Это и осенний детский праздник Сити-го-сан (7-5-3), героями которого являются 3- и 7-летние девочки, а также 5-летние мальчики. Традиция предполагает, что они должны вместе с родителями посетить храм, облачившись в кимоно. И хотя сейчас детские кимоно все чаще берут на прокат, много и таких, кто их покупает. Вот и получается, что такое кимоно становитсяя как бы «одноразовым». Оно хранится в шкафу на память. В лучшем случае родители выросшего ребенка лет через 20 достанут это кимоно, поохают по поводу того, каким маленьким она или он были когда-то, и уберут обратно. Есть еще и кимоно, которые надевают в январе в День совершеннолетия — общенациональный праздник тех, кому за последний год исполнилось 20 лет. «Одноразовыми» становятся и свадебные кимоно, которые точно также долгими годами пылятся на полках. И выбросить жалко, и носить невозможно.

После выставки в токийском универмаге «Даймару» друзья и даже совсем посторонние люди, которым понравилось увиденное, дарили мне старинные кимоно, что называется из бабушкиного сундука. Одноклассник моей японской подруги Сава-сан, увидев на ней мой шарф, по собственной инициативе выслал мне две коробки кимоно своей мамы, которые она не надевала с тех пор, когда была молодая. Мне было приятно узнать, что она с удовольствием носит подаренный ей мною шарф, в котором я использовала фрагменты ее же кимоно. Вот такие люди действительно часто говорят, что благодаря мне их кимоно пережили второе рождение, обретя новую жизнь. Я неоднократно видела, как покупательницы моих шарфов, причем это были японки самых разных возрастов, просили продавцов не укладывать их в пакет, поскольку хотели надеть их в прямом смысле, не отходя от кассы.

— Неужели сами японцы, в особенности сейчас, когда такой популярностью пользуется идея рисайклинга, не додумались до того, что ставшее невостребованным кимоно можно как-то трансформировать и использовать?

— Конечно же, додумались. И давно. Лоскуты кимоно, которые, кстати, можно купить как в больших дорогих универмагах, так и на «блошиных рынках», японцы довольно широко используют и в одежде, и во всевозможных аксессуарах — сумках, кошельках, поясах и т.п. Есть дизайнеры, которые делают на базе кимоно целые коллекции. Однако у нас получается абсолютно разное. Японцы часто говорят, что у меня совсем другой взгляд. Они скованы традицией, а я исхожу из того, что художнику дозволено все, и обожаю сочетать то, что на первый взгляд вообще не сочетается, и сама в своих шарфах создала собственный вариант симбиоза пресловутых Востока и Запада. «Мне жаль, что все это придумала не японка, а иностранка», — призналась хозяйка сети магазинов «Коэцуан» в Токио и Иокогаме, где проходила одна из моих выставок.

— А как в Вашем шарфе оказался Мстислав Ростропович?

— Я счастлива, что была знакома с этим великим и в то же время таким лишенным помпезности, простым, обаятельным и очень добрым человеком. Мы познакомились в Токио лет 15 назад. Позднее он приходил на выставку моих картин и, несмотря на то, что каждый день у него был расписан буквально по минутам, он провел в галерее свыше полутора часов. Мстислав Леопольдович написал в книге посетителей всего два слова «Браво, Ольга», но я не нахожу вообще никаких слов, чтобы выразить, до чего мне дорога эта лаконичная похвала. Мы беседовали о жизни, искусстве, он рассказывал о своей коллекции живописи, много шутил, не хотел замечать переводчицу, которая с растущей тревогой смотрела на часы, а, покидая галерею, пригласил меня и всех моих гостей, которые были тогда на выставке, вечером того же дня на «Ромео и Джульетту», где он дирижировал своего любимого Прокофьева. А несколько лет назад на приеме в Токио после концерта, проходившего в присутствии императрицы Митико и ее дочери, принцессы Саяко, я и подарила ему свой шарф. Мстиславу Леопольдовичу шарф так понравился, что на протяжении всего вечера он не хотел с ним расставаться.

 — С Галиной Пановой-Рогозиной тоже связана какая-то история?

— Мы были заочно знакомы много лет, но так уж получилось, что до недавнего времени друг с другом не виделись. Галина — в Америке, я — в Японии. Встретились осенью прошлого года на «нейтральной территории» — в Москве, куда она после длительного перерыва прилетела на 90-летие Юрия Любимова по его личному приглашению. Тогда и была сделана эта фотография, где она красуется в моем шарфе. Давний друг Галины Александр Васильев как-то прислал мне в Японию поистине уникальный снимок, на котором она запечатлена со своими тогдашними партнерами — Рудольфом Нуриевым и Михаилом Барышниковым. Кстати, наша переписка с Васильевым тоже в своем роде уникальна — мы посылали друг другу написанные от руки письма в конвертах с марками, чем невероятно веселили моих сыновей, не мыслящих существования без мобильных телефонов, электронной почты и скайпа. С Александром мы встретились в Токио на премьере поставленного Азарием Плисецким балета «Дама с камелиями», к которому он делал костюмы и декорации. В то время готовилась к печати книга «Красота в изгнании», над которой Васильев работал десять лет. Он жил ею, чудесно рассказывал с горящими глазами, как собирал материал, вылившийся в 249 машинописных страниц и полторы тысячи иллюстраций. Тут же в кафе, где мы беседовали, Александр вносил последнюю правку в присланные из Москвы в Токио гранки и шутя говорил, что мне повезло и я первая, кому он дает посмотреть окончательный вариант этого большого труда, для которого, как мне кажется, наилучшим образом подходит слово «эпохальный». Я хоть и не живу в изгнании, но эта книга для меня служит одним из источников вдохновения.

— Дизайнер по роду своей деятельности, видимо, должен следить за веяниями моды. Учитываете ли Вы их в своем творчестве?

— Если дизайнер, в особенности в нынешнее время зацикленности на брендах и трендах, будет творить, засунув голову в песок и не видя того, что происходит вокруг, то он рискует оказаться неактуальным. Конечно же, я хожу на показы, выставки, листаю журналы, чтобы шагать в ногу, но в целом иду своим путем. Обожаю предугадывать моду и неоднократно попадала в «десятку». То, что я стала использовать в шарфах фрагменты кимоно, никак не связано с начавшимся у нас достаточно давно новым витком японского бума, а количество этих фрагментов стало в последнее время уменьшаться вовсе не потому, что эта волна пошла на спад. Интересно, кстати, что в Японию и Россию модные тенденции приходят абсолютно по-разному. По одним направлениям Япония почему-то оказывается впереди сразу на несколько лет, но случается и так, что до Японии только-только доходит то, что в России воспринимается уже как позавчерашний день.

Сверхзадача любого дизайнера, несмотря на то, что мода развивается по спирали, — придумать то, что до него не делал никто. Насколько это у меня получается — судить не мне. Могу сказать лишь, что засыпая, часто думаю: скорей бы утро, чтобы проснуться и придумывать новые шарфы. Коко Шанель говорила: «Если у вас нет крыльев, не мешайте им вырасти». Моя задача — помочь в этом людям, и если мои шарфы поднимают им настроение и окрыляют их хоть на какое-то время, то это ли не счастье?

Свое мнение о работах Ольги Солнцевой Вы можете высказать по адресу: solntseva.olga@gmail.com

Фотогалерея

Комментарии