Прощание на голливудских холмах / Из книги "Ретроман или роман-ретро" /Петр Вегин. Поэт-человек

Прощание на голливудских холмах / Из книги "Ретроман или роман-ретро" /Петр Вегин. Поэт-человек

Нашу новую рубрику «Советская Атлантида» мы посвящаем деятелям культуры и искусства Советского Союза. Иной страны, в которой многие наши читатели уже не жили, родившись в новой России. Эта Атлантида была родиной замечательных творцов – неужели мы их забыли? Конечно, нет. Мы помним их, любим и чтим. Открывается рубрика материалом-воспоминанием о поэте и художнике Петре Вегине – личном и близком знакомым сотрудников редакции. О Петре вспоминает его московский товарищ Сергей Мнацаканян и выпускник ГИТИСа Александр Руденский, узнавший поэта уже в США. Вегин был восторженным романтиком, пылким и отважным творцом. В те далекие годы в нашей утерянной стране поэзия была востребована и властвовала умами. Стихи читали, учили, слушали. Поэтические чтения собирали полные залы, а иногда и площади. И Петр Вегин был и в этих залах и на этих площадях вместе с другими, о ком мы тоже обязательно вспомним в последующих номерах.

 

 

Сергей МНАЦАКАНЯН

ПРОЩАНИЕ НА ГОЛЛИВУДСКИХ ХОЛМАХ

(Из книги «РЕТРОМАН, ИЛИ РОМАН-РЕТРО»)

 

В пятницу 28 мая 2004 года мне передали конверт желтого цвета от Андрея Дементьева. Заглянуть в него сразу, каюсь, я не успел. А в понедельник мне позвонил Андрей Дмитриевич и осведомился:

– Что будем делать с Вегиным? Если хочешь, я напишу несколько строк к его стихам…

И тут я заглянул в желтый конверт и увидел письмо от Вегина, от Пети Вегина, нашего давнего приятеля и коллеги Петра Вегина, внимательного товарища и интересного поэта, к которому – уже и неясно, за какие грехи, – прилепилась репутация эпигона Андрея Вознесенского. Конечно, несправедливо, хотя у каждого из них было много общего – интерес к современности, попытка писать ярко, образно, крупными мазками. Стихи Пети давних шестидесятых-начала семидесятых годов запоминались с первого прочтения.

Вот в доисторической «Комсомолке», где когда-то печатали хорошие стихи:

 

Поезда по утрам,

только-только светает…

Вырастают из трав

семафоры цветами…

 

Или – позже – в ныне забытом журнале «Молодая гвардия»:

 

Марина, трогается лед,

я у весны служу посыльным…

Весна, как синий вертолет,

спускается в ладонь России.

 

Не отвечаю за знаки препинания, но стихи, прочитанные раз в жизни, почему-то запомнились навсегда и вспомнились через почти сорок лет.

Петр приехал в Москву из Ростова-на-Дону. Он был старше меня на пять лет, в Союз писателей СССР его приняли тоже на пять лет раньше меня. В те годы, когда я начал ходить со своими стихами по редакциям, еще помнили, что Вегин – это псевдоним. А сегодня никто и не вспомнит, что Петя был моим однофамильцем, хотя его фамилия все же отличалась от моей мягким знаком и звучала как Мнацаканьян. В Ростове он еще печатался под этой армянской фамилией. В Москве он сразу взял псевдоним, и виновником этого стал Андрей Вознесенский.

Именно он предложил Петру поэтическое имя Вегин.

– И красиво, – сказал он, – и загадочно…

В этом был момент советской романтики тех лет – у нас любили все «красивое»: звезда Вега, туманность Андромеды и т.д.

У самого Вознесенского были строки, из которых, как мне кажется, возникла сама идея «галактической» фамилии Вегин:

Не ищи меня, Верка-Вега, – писал молодой Андрей Андреевич в середине пятидесятых, –

я и сам посреди лавин

вроде снежного человека

абсолютно неуловим.

В итоге Петр Викторович Мнацаканьян стал поэтом Петром Вегиным, и через несколько лет идентифицировал свое новое имя и личность, поменяв паспорт на новую и заметную фамилию Вегин.

Он был достаточно известен не только в России. В семидесятые и начале восьмидесятых годов много ездил от иностранной комиссии Союза писателей СССР – была такая организация, которую даже в те времена не стеснялись в кулуарах называть филиалом Лубянки. Петр много переводил, бывал в поездках по советской стране, дружил с поэтами из Прибалтики – одним словом, по советским понятиям, это был известный поэт, идущий к реальной славе, какая могла ждать его в те годы.

Правда, за ним тянулся шлейф эпигона Вознесенского. Я и в те годы и сейчас думаю, что это не так. Выше я уже упомянул об этом. Плюс использование каких-то поэтических приемов работы со словом. А приемы принадлежат всем. Об этом когда-то писал Шкловский. О том, что искусство – это всего-навсего сумма приемов. Правда, приемы, которые использовал Андрей Андреевич, как-то сразу запоминались, были на слуху и приписывались только ему. Это, как мне кажется, неправильное понимание того, что происходит в жизни поэзии. Например, у Вознесенского в одном из стихотворений была строка-рефрен:

 

Белые брюки, белые брюки…

 

В конце концов эта фраза, вырванная из контекста, практически ничего не обозначает, кроме того, что указывает на цвет брюк. Вместе с вырванной строкой из текста как бы удаляется информация, эмоциональное наполнение и т.д.

Вот и у Петра Вегина тоже есть подобная строка:

 

Лет лебединый, лет лебединый…

 

Эта строчка наполнена информацией несколько большей, чем первая, но ясно, что не имеет к ней никакого отношения. Разве что повторен – и самостоятельно использован – формальный прием. Повтор.

Чтобы окончательно подтвердить свою мысль, я процитирую еще одну строку. На этот раз поэта абсолютно удаленного и от Вознесенского и от Вегина:

 

Черные грузди, черные грузди…

 

Вроде бы то же самое, но полностью другое. Опять – только общий использованный прием. Кому принадлежит эта строка? Думаю, что, скорее всего, вы не догадаетесь! Поэту Игорю Шкляревскому, о котором мне тоже есть что вспомнить. Но не сейчас.

Когда-то Виктор Шкловский изрек, что искусство – это всего-навсего сумма приемов. Он был прав в этом только отчасти... Вот перед нами общий формальный прием. Он никому конкретно не принадлежит, но в случае необходимости выполняет свою задачу.

А сейчас я возвращаюсь к Петру Вегину. Итак, как мне кажется, он поэт мышления иного, отличного от поэтической волны Вознесенского. Но… такова жизнь в обществе, а особенно литературном: привяжется мнение – и все, вас уже припечатали на всю жизнь. Да и легче этак разобраться с автором, даже притормозить его в творческом развитии, остановить во внимании к нему общества. Вот что такое наклеенный на поэта ярлык эпигонства, подражательства и т.д.

В общении Петр всегда отличался двумя вещами. Бывал внимателен к собеседнику. И еще бывал резок. Высокий, тощий, смуглый даже не по-армянски и не по-ростовски. Однажды Саша Богучаров, тогда временно вошедший в силу, сказал о нем:

– Вот чему надо учиться у этого лилового негра – шарму. Посмотри, как он вкладывает в верхний кармашек своего фиолетового пиджака желтый платочек! Бабы от этого просто балдеют…

Здесь Саша проиграл целый ряд ассоциаций. И героя уже старинного романса, в котором «лиловый негр вам подает манто», и действительно, почти темно-оливковый цвет лица Петра Вегина, и даже желтым платочком как бы отослал к футуристам, к Маяковскому и т.д. Иногда Богучаров в беседе проявлялся на уровень сложнее, чем был на самом деле.

Конечно, в словах Саши просквозило недоброжелательное отношение, может быть, отчасти даже зависть, но он точно отметил, что поэт должен выбиваться из ряда даже внешним видом, необычным обликом. И вправду: отчасти Маяковского сделала его желтая кофта так же, как и Теофиля Готье – красный жилет, в котором великий француз впервые в истории мировой моды появился в парижской опере.

Конечно, желтый платок не «сделал» Петра знаменитым, но выделиться из ряда помогал.

У него вышли замечательные книги «Вальс деревенской луны», «Лет лебединый», «Переплыви Лету», «Созвездие матери и отца» и много других. Обратите внимание, какие выразительные названия давал поэт своим книгам. В это время он уже начал рисовать и «Вальс деревенской луны» оформил своими штриховыми, очень артистичными рисунками.

Петр, конечно, был предан искусству поэзии. Помню, он был составителем ежегодного московского альманаха «День поэзии-1975». Главным редактором тогда поэты выбрали Евгения Винокурова, а Евгений Михайлович в свою очередь пригласил в свои помощники Петра Викторовича. В отношениях с графоманами или слабыми стихотворцами Петр был весьма резок, он терпеть их не мог. Но с трепетом относился к творениям поэтов, в которых трепетало пламя таланта и мастерства. Однажды он показал мне рукопись поэмы Давида Самойлова «Струфиан»:

– Вот полистай – это настоящий шедевр!

Я прочитал поэму и тоже был очарован замыслом, исполнением, игрой фантазии и поэтической интерпретацией истории.

«Струфиан» впервые был напечатан в «Дне поэзии» с подачи Петра. Еще он предложил в альманах стихотворение Владимира Высоцкого. Это была первая официальная публикация стихов знаменитого барда. Через десятилетия мне самому приятно вспомнить и свою подборку в этом издании, отобранную моим товарищем по жизни и поэзии.

Лет через десять он сам стал главным редактором очередного «Дня поэзии». Точнее – соредактором в неожиданной связке трех главных редакторов этого издания: Петр Вегин, Дмитрий Сухарев и Алексей Марков – все они поэты разных почерков, разных судеб, разных поколений.

Он был в прекрасных отношениях с литераторами, которые, пользуясь всеми благами Советской власти, еще и считались леваками, – среди них Ахмадулина или Левитанский. Про Вознесенского, конечно, говорить даже не стоит – понятно, первый друган…

Еще он дружил с поэтами Игорем Кохановским и Николаем Зиновьевым (московским), с директором библиотеки ЦДЛ Людмилой Федоровной Хонелидзе, естественно, для нас – просто Люсей… Вообще круг вегинского общения включал в себя самых неожиданных персонажей литературной и богемной Москвы того времени. И не только Москвы.

А потом, неожиданно, Петр пропал с поэтического горизонта. Не буду сегодня вдаваться в его семейные и любовные проблемы, а их, понятно, хватало. Разве что отмечу: одной из его жен была какая-то девица из Прибалтики, как говорили, холодная и жестокая особа. Она родила дочку. От Петра. Ее назвали Катей. По преданиям, отца к дочке не допускали, а Петр безумно любил ребенка. И вот, в 1988 году, получив приглашение на три месяца в один из американских университетов, Петр оформил документы на себя и на дочь Катю. Они уехали вместе.

Из США он не вернулся. Во время университетской стажировки нашел добрую душу, женился и таким образом получил американский паспорт. Он в одиночестве вырастил и воспитал дочь, вместе с которой проживал в Лос-Анджелесе. Работал у небезызвестного Владимира Половца в его журнале «Панорама», но в результате конфликта с хозяином, то есть Половцем, потерял работу. Об этом конфликте в давние годы мне по секрету рассказал Саша Ткаченко, который сам ушел из жизни пару лет назад, но подробности приводить не хочется, это было мимолетное недоразумение, да и ни к чему вспоминать об этом, рассказывая о судьбе яркого и талантливого человека.

Когда в феврале 2003 года я спросил Половца, как поживает Петя Вегин, тот неохотно сообщил, что перебивается поденной литературной работой – статьи, переводы, ну, и пенсия…

Время от времени до Москвы доходили какие-то известия о судьбе и творчестве Петра.

В начале ХХI века в Красноярске, а затем вторым изданием в каком-то московском издательстве вышла книга его воспоминаний «Перевернутый Олимп», и было крайне интересно, трезвым взглядом посмотрев на упоминаемое в этих литературных мемуарах, отметить, как искажается недавнее прошлое, меняется ретроспектива и переоцениваются реальные роли, события и лица. Конечно, Петя несколько изменил и преувеличил свою роль в «мировой истории». Но такая оценка так трогательна и понятна, что осудить художника за это невозможно.

Еще в начале 80-х годов он говорил мне, что собирается писать роман об одном из старинных европейских художников – Веласкес? Босх? Не помню имени. Но обращение его к судьбам живописцев оказалось не случайным.

В 2000 году устроители выставки «Десять американских художников советского происхождения» пригласили меня (по просьбе Вегина) в Дом художника на Крымском валу, и там я впервые после двенадцатилетнего перерыва как бы повидался с Петром. Его кисти принадлежали три из полотен выставки. Одна из них – «Дождь в Нью-Йорке» была синевата, туманна и импрессионистична, вторая – «Родина-мать» запомнилась грубым лицом в косынке, которое сливалось с желтоватыми холмами и покосами средней полосы России. Сюжета третьей картины я не запомнил… Отметил только некоторую неуверенность кисти. Не хотелось думать, что это дилетантизм, и я отнес погрешности к стилю и манере художника. В том, что Петр всегда был художником по сути, я никогда и не сомневался. На этой выставке мне снова вспомнилось былое, Москва начала семидесятых, совещания молодых писателей, Дом литераторов, издалека привлекающий как храм отечественной словесности – а так оно и было! – и Союз писателей СССР. Вступление в этот Союз иногда решало все жизненные и творческие вопросы. Но, правда, иногда навсегда портило жизнь даже талантливых литераторов.

Тогда Петр был широко известен в Москве, много печатался, был влиятелен, после ухода Жени Храмова из ответственных секретарей объединения поэтов Москвы занял его место. На которое его сам Евгений Львович и порекомендовал! Это был пост по тем временам завидный, должность если не генеральская, то полковничья. Тогда были сильны писатели-фронтовики, и это они меряли гуманитарные «посты» воинскими категориями. Целый коллектив. Огромная ответственность! После Петра недолгое время (примерно четыре месяца) начальником поэтической канцелярии работал поэт и либретист, фронтовик (тогда это определение много значило) Владимир Карпеко. Потом весной 1974 года Владимир Николаевич Соколов, председатель творческого объединения поэтов и сам прекрасный лирик, пригласил на эту работу меня. Я проработал здесь шесть лет. Немало. Но и немного для такой, на самом деле интересной, насыщенной эмоциональной работы.

Как-то мы собрались в Пестром зале ЦДЛ за одним столом – Петя, я и Женя Храмов – и, взяв по чашке водки, выстроили цепочку наших предшественников. Получилось, что с начала пятидесятых годов ответсекретарями поэтов работали Владимир Соколов, Михаил Львов, который привел за собой однорукого Александра Николаева, Николаева сменил Храмов ну, и т.д. Кого-то из предшественников я уже позабыл.

Выстроив хронологическое древо ответственных секретарей, мы выпили за мушкетерскую надежность этой цепочки.

Однако сегодня с нами рядом нет ни Жени Храмова, ни Александра Николаева, ни Владимира Соколова, а Владимир Карпеко, нынче уже совсем забытый литератор, помер еще в середине семидесятых. Увы, фронтовик, придя на работу в ЦДЛ, он пристрастился к ежедневным возлияниям в Пестром и других залах писательского дома. От желающих налить фронтовые сто грамм ответственному работнику отбоя не было, а работала московская писательская организация тогда на втором этаже ЦДЛ, и лесенка в нашу канцелярию находилась как раз над входом в питейные залы. Карпеко быстро спился, увы… Потом были и другие «ответсеки», но их имена канули в Лету вместе с былым – и реальным! – авторитетом цеха поэтов Москвы 60-80-х годов ХХ века.

Как быстро прошли наши земные сроки.

А ведь, казалось, совсем недавно мы были молоды, полны надежд и никто не мог помыслить, что пройдет несколько вселенских мгновений, и я буду читать адресованное Андрею Дементьеву письмо, полное горечи и печали:

 

«Дорогой Андрей!

Ужасно рад, что наконец-то отыскал тебя. Хотя искал давно и долго – странно, что мало у кого из наших есть твои координаты. Только Римма К. помогла.

У меня надежды только на тебя – мне непременно надо печататься в России, без этого просто не представляю своей жизни. За все эти годы я публиковался только в «Октябре» и в М.К. да еще фотография в Литературке (на пл. Маяковского, в тексте Евтуха, которого я недолюбливаю). Не густо. Мне больше всего мечтается о Лигазете, где ты имеешь большой вес, где вкалывают и Юра Поляков, и Сережа Мнацаканян.

Но смотри сам – где тебе удобней предложить мои вирши.

Очень жаль А.В. – я так сильно расстроился.

Обними его от меня.

Может, ты напишешь краткую статейку? Но я не настаиваю – просто как идея.

В 2000 году в Красноярске и в 2001 в Москве у меня вышел двумя изданиями мой роман-воспоминание «Опрокинутый Олимп». Может, тебе встречался?

Сейчас я тихонечко сижу на пенсии (высокое давление, увы), много занимаюсь живописью и, конечно, не забываю о стихах. Все бы вроде хорошо, но у Кати сильный диабет. Ей уже 21 год, окончила школу и собирается в колледж…

Очень прошу тебя написать мне, мой адрес…»

Далее следует лос-анджелесский адрес Петра и личная приписка Андрею, которая не обязательна для этого воспоминания.

Письмо завершают подколотые стихи с заголовком – «Стихи из книжки «Блюзы для Бога», 2002 г. и совсем новые».

И еще одна забавно-грустная подробность: стихи напечатаны на пишмашинке, из которой, скорее всего, выпала литера «з» и поэт отбивает вместо «з» – «х». Почти как пишмашинка из «Рогов и копыт» «Золотого теленка»…

Но помимо забавного, мне увиделся в этом письме сгусток тоски. Человеческая драма, замешенная на одиночестве и ностальгии.

Это надо же – быть известным советским поэтом, съехать в далекую фантастическую страну для того, чтобы в итоге страдать от гипертонии на американской пенсии рядом с дочерью, у которой в 21 год тяжелый диабет, и пишмашинкой, у которой не пропечатывается буква «З»? Воистину любой человек, если отбросить иллюзии, – бедное и несчастное существо, без надежд и реального будущего…

Бедный, бедный Петя Вегин, мой тайный однофамилец, которому в июле 2004 года исполнилось 65 лет и который больше всего на свете хотел печататься в оставленной им заморской России…

Стихи же, которые он прислал для публикации, были сильными стихами мастера российской поэзии, пронизанные болью и неподдельным чувством любви к родному языку:

 

Целую руки твои, Русская Речь,

на которых ты качала своих поэтов.

Не твоя вина,

что не всех сумела сберечь –

так бывает у матерей многодетных.

 

Молюсь,

чтобы ясными оставались твои глаза.

Целую подол твоего свободного платья.

Только б во имя твое

продолжали творить чудеса

младшие братья!

 

Тки свое полотно, одевай века!

У тебя Время истине учится.

Молода не по возрасту,

и работа тебе легка.

Ты, наверное, Троеручица!

 

Ни венца на тебе дорогого,

ни золотом шитых риз.

Полушария мало для твоего пьедестала!

На тебя я потрачу

всю мою золотую жизнь,

лишь бы ты мертвый лоб мой поцеловала…

 

А 10 августа 2007 года в Москву пришло скорбное известие о том, что Петя Вегин умер. Никто не знает, как это произошло. По одной из версий его просто нашли мертвым на лос-анджелесской мостовой. По другой версии умер он менее эстетично – дома поленился нацепить искусственную челюсть и кусок еды перекрыл дыхательное горло… Ему только-только исполнилось 68 лет. Кто проверит, как это было на самом деле? Незадолго до смерти в его квартире вспыхнул пожар. Сгорели архивы – рукописи, письма и его художественные работы.

В интернет-прессе прошли сюжеты, посвященные прощанию с поэтом. Петра отпели 27 августа в Белой церкви, которая находится на кладбище при Голливудских холмах. Здесь, к слову, размещается комната-музей великого американского поэта Генри Лонгфелло, переводчика бессмертной «Божественной комедии» Данте на английский язык и создателя великого американского эпоса «Песнь о Гайавате». С воздухом истинной поэзии Петр не смог расстаться и после смерти.

 

P.S. Через год после ухода из жизни друзья поэта и его поклонники учредили литературную Премию имени Петра Вегина на средства, собранные лос-анджелесской русскоязычной общиной. Учредителями Премии стали Фонд Булата Окуджавы, возглавляемый Владимиром Половцем, с которым когда-то у Петра случился конфликт, и литературно-музыкальный салон «Дом Берлиных». А в России решается вопрос об установке мемориальной доски поэту на здании школы-лицея в Ростове-на-Дону, где промелькнули его школьные годы.

 

 

 

Александр РУДЕНСКИЙ

ПЕТР ВЕГИН

ПОЭТ - ЧЕЛОВЕК

 

Прошло почти четыре года, как мы похоронили Петра Вегина. Гражданская панихида проходила в часовне при кладбище расположенном в очень живописном месте на склонах Голливудских холмов, недалеко от двух голливудских студий.

Проводить Поэта в последний путь приехали его друзья и поклонники из разных городов Америки. Выступавшие на гражданской панихиде говорили о нем очень много доброго.

Его путь в эмиграцию начался раньше, чем он уехал в 1989 году. Это был такой же нелегкий путь, как и у некоторых других советских творческих людей, его знакомых. Но у Поэта и этот путь, как и вся его жизнь, был особо индивидуален. Практически все известные советские литераторы, жившие за рубежом, попадали туда не по своей воле. Поэт уехал сам. Все было оформлено так или иначе, как того требовали правила. Поэт думал, что он вырывается из под «железного занавеса», а в действительности он расставался со своими личными житейскими проблемами, так и не решив их до конца...

Прилетел он в Америку в сентябре 1989 года и получил разрешение на пребывание до 30 января 1990 года согласно продолжительности университетской писательской программы. А в декабре после окончания программы его наградили Почетной Грамотой писателя-участника. В университете была очень хорошая кафедра русского языка и литературы, которая и предложила Поэту целый семестр читать факультативно лекции. Благодаря этому ему продлили пребывание.

Первые годы в эмиграции всегда и для всех трудные. В таких обстоятельствах обычно задают себе вопрос: «Что делать?» И иногда, даже самые не слабые возвращаются. И таких примеров сегодня немало. Но в данном случае в России начинались именно те лихие девяностые. Как бы там ни было, но он понимал, что эта новая Россия 90-х была точно не его страной.

Поэт участвует в разных мероприятиях Литературного клуба Западного Голливуда. Пишет статьи о художниках, бардах. Он берет и дает интервью, посещает разные выставки, фестивали, на которых читает свои стихи. Принимает участие в слетах бардовской песни. Проводит свои и совместные с другими авторами вечера поэзии. В 1999 году в концертном зале при русской церкви в Западном Голливуде проходят его творческие вечера и в том числе посвященный его юбилею — шестидесятилетию. Он читает на этих вечерах свои стихи разных лет. Все, общавшиеся с Поэтом, говорят, что приехав в Лос-Анджелес он продолжал заниматься живописью. И своим знакомым, приходящим к нему в гости, Поэт постоянно показывает новые картины. Но в 1995-2000 годах удивить кого-то в Америке такой живописью было уже невозможно.

Говорят, что в одном Лос-Анджелесе художников больше, чем во всем бывшем СССР. Даже на выставках русских художников Лос Анджелеса выставлялось под сотню человек. Работы Поэта выделялись среди работ других русских художников. В них было что-то такое, что делало их сразу узнаваемыми. Он принимает участие в разных художественных выставках, выставляется в разных галереях. Первая известная мне выставка, в которой он участвует ,была в 1992 году. Но в отличии от советских выставок, в Америке участие в них платное и иногда такое дорогое, что позволить себе это могут далеко не все. У американцев нет понимания, что поэт и художник это профессия. Когда они слышат, что вы поэт или художник, они спрашивают: «А где вы работаете?». Иначе говоря: Кем? Чем зарабатываете на жизнь? И надо знать специфику американского живописного маркета, что бы понять, что возможности зарабатывать деньги на жизнь живописью у Поэта не было.

Декоративный колорит его картин привлекал к себе. И надо учитывать, что это были картины Поэта, которого помнили, знали, поэзию которого любили. Поэт любил свои картины не меньше, чем саму жизнь и расставался с ними очень тяжело, придумывая фантастические цены. И в результате они висели у него дома, иногда на выставках. Но сказать, что вообще их не покупали, нельзя. Некоторые его картины находятся в частных коллекциях, но их не много, мне известно о 8 картинах. Больше всего жалко большую его картину «Бабушкино одеяло». Он ее очень любил и дорожил. Сохранилась фотография этой картины. Он ни разу не согласился ее продать, отклоняя все предложения. Выставляя эту картину на выставках, он писал: «Не для продажи». Только однажды он попросил за нее 3 тысячи, но и то, понимая, что ее не купят. Так же «Не для продажи» было многое за время его 18-летней иммиграции.

В июне 1994 года Поэт показывает свои картины на выставке «Fine Arts Festival». В этой выставке участвуют 15 русских художников Лос-Анджелеса.

В 1998 году с 7 по 18 октября в Москве, в Центральном доме художника на Крымском Валу состоялась выставка «Мы никогда не говорили Родине прощай».

Он был автором этого символического названия, которое звучало и как его личная декларация. 9 октября была презентация этой выставки. Это была выставка живописи, графики и фотографии мастеров из Лос-Анджелеса и Бостона. В ней Поэт принимал участие тремя своими картинами.

К сожалению, Он в очередной раз не воспользовался возможностью поехать в Россию. Хотя организаторы выставки оплачивали ему поездку. Точно так же, как позже не откликнется на предложение его друзей из «Литературной газеты». Интересный факт, что на этой выставке его картину хотели купить, давали деньги. Но сделать это было невозможно, так как выставка изначально была не коммерческой и все картины должны были быть вывезены обратно в Америку. В 2000 году его картина «Портрет» и другие экспонировались на выставке русских художников «DIVERSITY-2000» в одной из галерей Большого Лос-Анджелеса «Viva Gallery». И подобных экспозиций, в которых он участвовал, было немало.

Жизнь в Америке – в Лос-Анджелесе подарила ему еще одно важное качество. Это качество Мастера. Именно так к нему относились очень многие, как просто знавшие его творчество, так и многочисленная пишущая братия — поэты, прозаики, журналисты. Хотя он в Америке был не единственным профессиональным писателем, членом Союза писателей СССР, что само по себе многое значило, но он был тем единственным поэтом-шестидесятником, который был совершенно доступным для общения. Услышав, что он Петр Вегин, звучало:Тот самый? Да, он был для многих – Тот самый, признанный и любимый по нашей юности и по «Юности»-журналу.

Сегодня с полным основанием можно сказать, что Поэт в Америке встретил много настоящих друзей. Все они были очень разные и по своему возрасту, интересам, положению в обществе и прочему. Но у них у всех было одно общее, что их объединяло – их доброе, искреннее отношение к Поэту. Все 18 лет своей жизни в Америке Поэт ощущал и дружеское участие и дружескую помощь. Это были не просто друзья, они были одновременно постоянными его спонсорами. Живущие и в Америке и в России многие прежние друзья Поэта продолжали оказывать ему свое внимание и всестороннюю поддержку. Их теплые, заботливые руки и добрые глаза он ощущал постоянно, постоянно обращаясь к этим людям за помощью. Ему помогали в устройстве быта, в организации выставок его картин, в организации и проведении творческих вечеров, в издании его книг и альманаха «Зеркало». Нет ни одного аспекта в жизни Поэта, где бы не присутствовало участие друзей. И они же, его друзья, достойно проводили его в самый последний его путь на этой земле. И они же, его друзья, сегодня стараются решить вопрос установления памятной доски в Ростове-на-Дону в школе, где Поэт учился.

В годовщину смерти на его могиле собрались близкие друзья, а вечером устроили вечер его памяти. На этом вечере был прочитан стих, написанный иркутским поэтом Игорем Трояновским за 9 дней до самой смерти Поэта:

 

Перо сиротливо замрет на бумаге

И рамкою траур обнимет газеты,

Тела оставляя в земном саркофаге,

На звездное небо уходят поэты.

 

Пылинкою кто-то сгорит в атмосфере,

Другой пронесется ярчайшей кометой,

С землею простившись ожогом потери,

К созвездию Лиры уходят поэты.

 

И вспыхнув сверхновой,

взрывая мгновенья,

Талантом при жизни творя эпопеи,

Немеркнущим звездам давая рожденье,

Уходят поэты...

А музы вдовеют...

 

Стараниями и на средства поэта Анатолия Берлина была учреждена Поэтическая премия имени Петра Вегина, которая в этом году присуждается второй раз.

На надгробии Поэта выбита эпитафия, взятая из его стихотворения «Завещаю жить далее без меня...»

Прошло почти четыре года без него. И опять и опять вспоминаются его строки:

«Уходя оставить след — это больше чем остаться».

Многие поэты откликнулись на эти его строчки, сделав их эпиграфом своих стихотворений. И один из его друзей, Анатолий Берлин тоже:

 

Я надломился от его строки...

До боли, до изнеможенья.

Я жажду этой мысли продолженья

И трепета руки.

 

Мне горя не избыть — ушел Поэт,

Оставивший на веки строки эти...

Пусть прожил грешником на этом свете,

Но он оставил Свет.

Пусть же свет его поэзии помогает нам всем жить,

помогает нам всем находить правильную дорогу,

совершать правильные поступки и уходя… оставлять Свет.

 


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская