Прививка против тоталитаризма

О музее «Следственная тюрьма ОГПУ — НКВД» в Томске

В крови Томичей живет ген ссылки

Дверь на себя — и ты в настоящих застенках. Экскурсии сюда приходят ежедневно. С 14 до 18, кроме субботы и воскресенья. Это расписание работы музея «Следственная тюрьма ОГПУ — НКВД» Музей расположен в центре Томска, прямо напротив мэрии, через дорогу. В 20-40 годы прошлого века это здание постройки 1896 года было просто тюрьмой. Без всяких кавычек. Идея превратить одно из страшных мест города в учреждение культуры впервые пришла в голову «мемориальцам» в конце 80-х. Власти не возражали. Разрешили при Горбачеве, открыли при Ельцине. Сегодня музей истории политических репрессий ХХ века — единственный в своем роде в России, где история советского периода осмысливается как история подавления и уничтожения прав человека, как история тоталитаризма.

Девятнадцать ступеней в ад

Кирпичная кладка в полтора метра отсекает от света, шума и безмятежности обывателя. Разве строители XIX века думали, что теплоизоляция станет изоляцией от внешнего мира, от жизни?

Я спускаюсь в подвал по крутой лестнице. Мимо плакатов 30-х годов. Работница в красной косынке предупреждает: «Не болтай!». Пролетарий с мечом в руках не менее категоричен: «Бдительность — наше оружие». Девятнадцать ступеней вниз. Каждый шаг гулким эхом разносится по музею. Как выстрелы в тишине. При известной доле воображения можно их «услышать». Обстановка напоминает популярные сегодня компьютерные игры реконструкции, в которых предлагается взглянуть на исторические события глазами их участника. Моя миссия — пройти подвалы-застенки, среди сидельцев обнаружить известных персонажей и освободить их. Хотя бы из плена времени.

Первый противник — дежурный в форме сотрудника НКВД. Это муляж. Но от неожиданности вздрагиваю. Сейчас он снимет трубку, доложит, и меня уведут «куда надо». От дежурного «спасает» и возвращает в реальность директор музея Василий Ханевич.

Василий Антонович принимает на себя роль Вергилия в этом путешествии по недавнему аду. В нужный момент он выдает сюжетную информацию: лестницу нашли два года назад, когда перестраивали музей. Рядом валялась дверь, которая вела в подземный ход, соединявший следственную тюрьму с основным зданием ОГПУ (в нем теперь музыкальная и художественная школы). Когда строители перестилали полы на втором этаже, нашли стреляные гильзы. Да и сам ход, о котором слышали давно, обнаружили во время тех же ремонтных работ. Гильзы — теперь экспонаты, дверь с окошечком-глазком служит щитом для плакатов и объявлений. Подземный ход замурован, но есть намерения его очистить и сделать в нем выставочную галерею. Сейчас вход в него обозначен скульптурой — из плиты выступает спина уходящего в вечность.

На работу — в застенки

У Вергилия была своя миссия, когда он впервые спустился в этот невымышленный ад. — Музейным работником я стал, когда начал заниматься историей своей семьи, захотел узнать о судьбах своих дедов и прадедов. У них — польские корни, в Сибирь приехали еще во время реформы Столыпина из Белоруссии. А в 38-м году их забрали, никто из родственников ничего не знал об их дальнейшей судьбе. Прадед мой и дед — из крестьян. Прадед умер в лагере, до вынесения приговора. Деда взяли по обвинению в антисоветском заговоре, приписали к мифической организации. Расстреляли. Вся вина заключалась в том, что он был поляк. Отца арестовали в 49-м за бутылку керосина. Ему было восемнадцать, работал трактористом. Хотел выручить соседа — получил семь лет заключения за расхищение социалистической собственности. Сегодня на счету Ханевича несколько книг, в том числе и о четырехстах поляках, чья жизнь была связана с Томском, десятки статей, им записаны сотни рассказов бывших зеков и ссыльных. В электронной базе данных, которую составлял Василий Антонович с коллегами, сегодня более 200 тысяч фамилий репрессированных. Первым почетным посетителем музея, кого он сопровождал по этим подвалам, был Александр Солженицын. Томск оказался на пути его возвращения из изгнания. — Тогда мы успели оборудовать лишь одну камеру: поставили нары, навесили настоящие тюремные двери, обитые жестью с обеих сторон. Но писатель отметил: сами стены несут информацию. А в книге почетных гостей, которую он и открыл, оставил запись: «Радостно ваше начинание — восстановление страшных деталей коммунистического прошлого. 26.07.1994».

Дети в подземелье

Через пять минут по той же лестнице спускаются девятиклассники одной из томских школ. Вместе с классным руководителем они впервые переступили порог этого музея.

Сравнение с компьютерной игрой теперь стоит откорректировать в сторону «сетевой». У ребят своя миссия — пройти все залы и вернуться с новыми знаниями. Им проще и сложнее одновременно. Жизненный опыт небольшой. На уроках истории они сейчас «проходят» 30-е — индустриализацию, коллективизацию. О большом терроре что-то слышали, некоторые читали, но аббревиатуру ОГПУ-НКВД расшифровать не могут.

Мы усаживаемся на деревянные лавки возле замурованного подземного входа. Сначала слушаем песню томского поэта и композитора Сергея Максимова, которую он написал, побывав в этом музее. Хрипловатый голос поет, что его тянет сюда, где сидела страна — «дворяне, крестьяне, мещане», что «стеночки» не отменены... А потом получаем от директора нужные сведения для прохождения подземелья. В подвалах сидели подследственные, чья вина еще не была доказана, в каждой камере до 20 человек, а размеры камер — как купе железнодорожного вагона. На первом и втором этажах — кабинеты следователей. На допросы водили ночью. Каждый следователь за ночь должен оформить 10-12 дел. Вот по этой лестнице и этому подземному входу тянулся страшный конвейер. Щелчок воображения, и ты уже видишь, как поднимаются по этим ступеням в кабинет следователя княгини Урусова и Волконская, епископ Рязанский Ювеналий, дочь Рыкова — Наталья, профессор Густав Шпет, поэт Николай Клюев, простой электромонтер с сербской фамилей Попович...

Прошу на нары

Из коридора пять дверей ведут в камеры-залы. В каждом своя выставка. За дверью с номером 43 — «Большой террор». Это две бывших камеры. Вместо каменной перегородки — стеклянная витрина. На одной стене плакаты первой пятилетки. На другой фотографии расстрелянных в виде креста. Их Голгофа начиналась в этом подвале. Фотографий могло быть в несколько раз больше — через этот подвал в 1937 году прошло около 11 тысяч человек. В стеклянной витрине вещи той поры — швейная машинка, игрушки, дамские сумочки и снова фотографии, теперь уже семейные. Все мужчины на них — расстреляны, женщины получили лагерные сроки.

Вызволим из небытия лишь несколько человек. Вот мадонна с младенцем — жена первого чемпиона по шахматам РСФСР Петра Измайлова с сыном Николаем на руках. Измайлов расстрелян, жена получила 10 лет лагерей. Рядом княгиня Урусова (в девичестве Голицына) с дочкой. Дочка умерла в лагерях, мать отбывала срок за «участие» в заговоре.

Девочки с изумлением смотрят на маленькие туфельки для годовалого ребенка. В их голове не укладывается, что и такие дети были ЧСИРами (член семьи изменника Родины). Ханевич предлагает им полистать секретные приказы из Кремля с автографом Сталина. Это расстрельные списки. Волей первого человека страны ее население делилось на две категории: расстрелянное и сосланное.

Девятиклассники внимательно слушают Василия Ханевича. Судьбы репрессированных складываются в общую картину хроники советского террора. Серб Станко Попович был обыкновенным электриком, пострадал из-за фамилии — арестован как польский шпион и расстрелян в 1937-м году. Директор Томского музыкального училища Яков Медлин, выпускник Варшавской консерватории, первая скрипка в симфоническом оркестре, который сам и создал, расстрелян в 1937-м. Николай Мартьянов, выпускник ТГУ, сын создателя Минусинского музея, геолог, ученый, арестован в 1949-м, получил 25 лет лагерей, в ГУЛАГе открыл месторождение нефти, написал книгу «Теория пульсации Земли», освобожден после смерти Сталина. Левко Лукьяненко, последний политический ссыльный, 26 лет провел в тюрьмах и ссылках, пострадал за то, что написал Конституцию независимой Украины. Из Томска уехал в 1989 году, теперь живет в Киеве, одно время был послом Украины в Канаде.

Чистосердечное признание

В «Кабинете следователя» Василий Антонович устраивает игру в следователя и подследственного. Алексей, один из экскурсантов, занимает место за столом, под портретом Дзержинского. Перед ним папка с докладом, в ней дело Ростислава Ильина, ученого, геолога, в Нарымской ссылке изучившего северные почвы и предсказавшего залежи нефти в Сибири еще в начале 30-х. Но в деле всего четыре страницы, и каждая утверждает: Ильин — враг. И потому приговорен к расстрелу.

— Вы знаете, кто эти люди? — Василий Антонович даром, что сидит на табурете подследственного, но вопросы задает. Жестом указывает на три портрета, что висят напротив «следователя» — поэта Николая Клюева, профессора Густава Шпета и создателя Томского краеведческого музея Михаила Шатилова.

— Нет.

— Даже вот этого молодого человека, рядом с Клюевым? Это же Есенин.

Алексей смущен. Ханевич успокаивает: следователи тоже не читали стихов, тем более, философских работ. Их не смущало, что у активного «антисоветчика» Клюева был порок сердца, и в тюрьме его разбил паралич. Но они требовали, чтобы тот подписал протокол, что является идейным вдохновителем «Союза спасения России». Густава Шпета, приват-доцента МГУ, блестящего лингвиста, знавшего 19 языков, в фашисты записали из-за фамилии, на его беду в тот момент ухудшились отношения между Сталиным и Гитлером. У Михаила Бонифатьевича подкачала биография: во-первых, эсер, во-вторых, министр в колчаковском правительстве. Шпета и Клюева расстреляли в Томске, на горе Каштак, осенью 37-го года, а Шатилова — под Ленинградом 8 декабря 1937 года.

Сильнее слов впечатлили нары. Ребята не сразу и далеко не все сели. Видимо, чтобы не прогневить судьбу.

— Я не думала, что история настолько ближе и страшнее, — призналась после «отсидки» Алена Дуденко. — Это самый реальный музей.

Кто такой Клюев?

Экскурсия длится три часа. Ханевич подробен и публицистичен. Он хочет достучаться до сердец молодых. Им еще можно привить устойчивость против тоталитаризма. Часто переводит историю в современный план.

— К нам на экскурсию приходят курсанты милицейского училища. Слушают о Клюеве и Шпете с большим вниманием. Им тоже не знакомы их биографии. «Если бы сегодня Николай Клюев жил в Томске, вы бы его задержали, как бомжа, — говорю я им. — А может быть, и ногами бы... до смерти». Потому что он выходил на Каменный мост и просил подаяния.

Ханевич неспроста заостряет ситуацию. Идет размывание памяти. В 37-м томские студенты искали встреч с опальным поэтом, а сегодня из уст нынешних студентов все чаще можно услышать вопрос: кто такой Клюев? Еще несколько лет назад стоял дом, где снимал угол олонецкий Лонгфелло, как его называли в 20-х, и висела мемориальная доска. Доска теперь -экспонат музея, а дом снесли.

Похоже, только в «Следственной тюрьме НКВД» можно найти полные сведения о томском периоде поэта. Только здесь ему стоит памятник работы Леонтия Усова. Дима и Лена, студенты ТГУ, второй курс, она — на экономическом, он — на биолого-почвенном. Останавливаются у карты ГУЛАГа, интересуются красными точками. Ханевич поясняет: ими обозначены лагеря.

— Вся страна в лагерях?! — хором удивляются Лена и Дима.

На вопрос, почему пришли в музей, отвечают:

— Шли, гуляли, увидели афишу: музей «Следственная тюрьма НКВД». Удивились: тюрьма — и вдруг музей. Зашли ради прикола. А тут так интересно... В глазок заглядываешь — и жутко! Стены, нары, сама обстановка — лучше всяких слов рассказывает о том времени.

— Если хотите подробности из жизни Клюева, посмотрите фильм, — предлагает им Василий Ханевич.

Через несколько минут мы слышим отрывок из письма Клюева поэту Клычкову: «Я сгорел на своей „Погорельщине“, как некогда сгорел мой прадед протопоп Аввакум на костре пустозерском... кровь моя связует две эпохи...» Письмо отправлено из Нарыма Томской области.

Путь в ссылку

Домашний кинотеатр, кондиционер, компьютер в филиале краеведческого музея, каким является «Следственная тюрьма НКВД», появились недавно. Благодаря помощи депутата Александра Уварова и спонсоров. Самую большую помощь оказал бизнесмен Игорь Скоробогатов, нынешний хозяин здания, где располагается музей. Это на его деньги был сделан ремонт.

— Свое решение — не выселять музей из исторического подвала, он принял тогда, когда вспомнил, что и в его роду есть ссыльные и репрессированные, — рассказывает Ханевич. «У каждого бизнесмена сегодня должна быть своя тюрьма», — с юмором заметил он.

В тот год французский режиссер Луи Ги Поккет в этом подвале хотел снять фильм «Путь в ссылку» о судьбах русских поэтов. Не успел. Умер.

«Ссылка» — ключевое слово для понимания характера томичей и истории Томска. Сюда ссылать начали еще в семнадцатом веке, и все четыре века своей истории город был местом, где ссыльные реализовывали себя как личности. Всех государевых преступников от Ганнибала и Радищева до Сталина и Свердлова в Томске принимали как народных героев. Еще в XIX веке этот феномен пытался осмыслить Владимир Короленко, который написал очерк «Содержащая» — о пересыльной тюрьме, узником которой был он сам. Если копнуть глубже, то в роду каждого второго томича окажутся ссыльные или репрессированные.

— Но город не хочет осознавать себя в этом качестве, — размышляет Василий Ханевич. — Сибирские Афины, да. Центр просвещения, да. А тема ссылки никак не исследуется. Зато ей активно интересуются из-за рубежа или просто из других городов. К нам приезжал сын Юрия Даниэля. Недавно позвонила внучка Владимира Львова — министра Временного правительства, и попросила восстановить подробности пребывания ее деда в Томске и его смерти здесь в 1930-м году.

Такой не-интерес к недавней истории Отчизны член общества «Мемориал» объясняет укрепившимся имперским сознанием: молодежь надо воспитывать на положительных примерах. Поэтому свой музей считает форпостом нелакированной истории.

Фото Алексея Смирнова

Из книги отзывов

«Пришли мы из праздного интереса, а уходим со слезами на глазах и болью в сердце» Студенты Томского политехнического университета Федченко, Шимулькин. 09.11.2007 г.

«Потрясены увиденным. Россия будет жива, пока будет помнить историю такой, как она есть» 10-й класс, школа с. Первомайское

«Удивлены, какой была настоящая история советской власти, полная лжи и крови. Есть такое выражение: история повторяется дважды. Очень хочется, чтобы этого не произошло снова, и нужно делать все для этого возможное. Web-сайт был бы неплохой идеей. Это меня заинтересовало. Мог бы помочь. На самом деле, очень часто жизнь человека и интересы страны не совпадают. Спасибо за доброе дело. Может, благодаря вам наше поколение не повторит ошибок предков» 4.12.07. Иван Алексеевич Бутаков

«Самый поразительный зал, где левая стена — пафосные плакаты победы первой пятилетки, стахановские призывы, а справа — ужас заключений. В центре — стеклянная витрина, где „выставлена“ обычная жизнь. Этот музей необходим, чтобы не забыли, что было. Мой отец сидел в этом подвале в 1937 году. Слава Богу, он жив сегодня. Чувство огромной благодарности, почтения испытываешь к людям, которые создали этот музей» Ольга Кузьменко, Барнаул

Фотогалерея

Комментарии