Татьяна Владимировна... Танечка...

Случается так, что, искренне любя человека, чувствуя к нему расположение, все-таки недооцениваешь: как много значит он в твоей жизни. Народная мудрость запечатлела это ощущение в поговорке: «Что имеем — не храним, потерявши плачем...» Вот так оно и происходит; когда человек покидает наш мир, мы внезапно с острейшей болью и тоской осознаем, что вместе с ним ушла большая часть собственной души, значительный отрезок собственной жизни. И тогда мы начинаем вослед произносить какие-то слова — мучительные, горькие. Но они ничего уже не в силах изменить...

Мы встретились впервые много лет назад, когда сама судьба свела нас с Татьяной Владимировной Загорской, замечательным художником и замечательным человеком. Встретились в работе — я писала текст буклета Российского молодежного театра под руководством Алексея Владимировича Бородина, а Татьяна Владимировна, младшая сестра Алексея Владимировича, была художником-дизайнером этого буклета. Мы долго совещались: как располагать текст, как подбирать к нему фотографии. Доброжелательно и спокойно Татьяна Владимировна выслушивала мои довольно сбивчивые пожелания, что-то записывала, что-то мягко отвергала сразу же. Потом мы смотрели вместе первый, второй, третий вариант и — каюсь! - я подумала тогда, что чересчур уж она дотошна, слишком придирчива... Но когда буклет был напечатан, и я смогла в полной мере оценить умение Татьяны Владимировны расположить фотографии, обработать их, сделать разные плашки в пастельных тонах, где-то немного «сгустить» фон, а где-то дать его акварельный размыв, - я поняла, что мне посчастливилось работать с человеком высочайшего профессионализма и безукоризненного вкуса.

А это редкое счастье!..

Потом мы сблизились по-человечески, я узнала многое о ее семье и меня перестала поражать та удивительная подлинная интеллигентность, что дается только происхождением и воспитанием. А семья Бородиных, действительно, во многом уникальна. Три сестры и брат родились в Китае, в Шанхае, где пустили корни еще их предки. В СССР, в подмосковном Пушкине, оказались лишь в 50-х, когда русские устремились из Китая — кто еще дальше, в Австралию, Аргентину, Мексику, а кто — домой, на никогда прежде не виданную родину.

Семья была большой и очень дружной. И сейчас, когда выросли дети и подрастают внуки, ясно, что и в них заложен, сформирован тот же «генетический код»: семья — святыня, нет никого ближе и дороже, чем родные по крови...

И тем не менее с ними удивительно хорошо и естественно себя чувствуешь, с Бородиными, потому что они умеют любить и дружить. Они всегда будут рядом — в радости и в горе, они никогда не предадут и не обманут, потому что они — истинные остатки русской интеллигенции, общением с которыми можно только гордиться. И Татьяна Владимировна, Танечка, как я всегда ее называла, удивительно владела искусством общения: она подробнейшим образом объясняла все принципы своей работы, любила привлечь сотрудников редакции к, казалось бы, сугубо своему делу, «заразить» их своим вдохновением. Она была очень ранима и обидчива, но всегда умела скрыть это, понимая, что люди бывают порой неосторожны и неосмотрительны, не нарочно желая причинить обиду, а просто по причине недостаточного воспитания или в силу каких-то других обстоятельств...

Когда мне удалось уговорить ее работать над журналом СТД РФ «Страстной бульвар, 10», журнал разительно изменился — появилась новая обложка, постепенно стала меняться верстка, с каждым новым театральным сезоном Танечка придумывала что-то новое и всегда — превосходное по результату. Поистине огромен ее вклад в разработку фирменного стиля Союза театральных деятелей России: Загорская работала неустанно, придумывая все новые и новые «штрихи» и «оттенки», предлагая все новые и новые варианты.

Хрупкая, светловолосая женщина в очках, всегда очень просто, но как-то по-особому изысканно одетая, Татьяна Владимировна входила в комнату, и в ней словно становилось светлее — от ее улыбки, от ее доброжелательности, от ее всегда ровного, спокойного настроения. Таких воспитанных, таких, в лучшем смысле этого слова, старомодных людей я, пожалуй, никогда не знала. Она умела утихомирить любое бурление страстей одной своей шутливой фразой: «Наташа, у нас возникает конфликт главного редактора с главным художником, давайте разберемся...»

Эта фраза относилась к главному и бесконечно любимому нашему с ней детищу — журналу «Иные берега», который мы придумывали вместе и над которым работали невероятно увлеченно и радостно. Именно радостно, потому что обе мы давно мечтали о подобном издании, посвященном русской культуре прошлого и настоящего за пределами России. Танечка — во многом в силу своего рождения, детства, истории семьи. Я — в силу давних и горячих пристрастий. Сюда, на эти страницы, изливались самые смелые ее фантазии — Танечка сама подбирала фотоматериал, браковала те фотографии, что присылали авторы: то они казались ей слишком мелкими, то не слишком выразительными... И каждый номер «Иных берегов» был отмечен ее высочайшим вкусом, ее любовью к своему делу и к нашему журналу.

Порой мы, действительно, «конфликтовали»; очень долго я не соглашалась на новую обложку, а потом вынуждена была признать, что журнал стал гораздо лучше; иногда мне казалось, что можно выбрать другие фотографии, но, как правило, именно Танечка оказывалась правой в наших спорах... Никогда, ни на миг не была она для меня просто талантливым художником — она была моей половиной, наверное, лучшей, потому что после ее ухода мне трудно и больно работать над журналом «Иные берега». Ведь он наш с ней...

В нашем сугубо деловом общении не так много находилось времени для человеческого обмена, но все же эти редкие часы остаются в моей памяти драгоценными. О себе Танечка рассказывала скупо, но любила вспоминать какие-то эпизоды из детства и ранней юности, любила рассказывать о родителях. Вспоминала Китай и — всей душой рвалась туда, мечтая увидеть сегодняшний Шанхай, пройти по его улицам, вдохнуть его воздух.

Я любила дарить ей на Новый год или на день рождения книги, так или иначе связанные с «русским» Китаем, а потом мы подолгу обсуждали их; радостно она находила порой на этих страницах знакомые имена и названия и снова начинала вспоминать...

Когда я ехала в Китай, спросила Танечку, что привезти ей из Шанхая. Она надолго задумалась, а потом попросила заварочный чайник — маленький, с плетеной ручкой, хотя сейчас такие можно купить и в Москве. Но ей хотелось, чтобы ее чайник был оттуда, из Шанхая. Я выбирала его долго, зная Танечкин вкус, все пыталась выискать что-то особенное, с каким-то неожиданным рисунком. И однажды в маленькой лавочке рука сама потянулась именно к такому, очень простому и чем-то необычному чайнику...

Она обрадовалась и чайнику, и чаю, который я привезла, говорила, что, когда пьет, ощущает вкус детства. И мы мечтали когда-нибудь вместе поехать в Китай, чтобы Танечка показала мне свой, только свой Шанхай.

Не довелось...

Почему-то в тот горький и страшный день, когда Татьяны Владимировны не стало, в моей душе прозвучали строки стихотворения Валерия Перелешина, поэта, чья жизнь тоже была связана с Китаем:

Ты пойдешь переулками до кривобокого моста,

Где мы часто прощались до завтра. Навеки прощай,

Невозвратное счастье! Я знаю спокойно и просто:

В день, когда я умру, непременно вернусь в Китай...

Может быть, так и произошло, и она бродит теперь по знакомым с детства улицам, со своими близкими, которых давно уже нет? Господи, сделай, чтобы было так!..

Фотогалерея

Комментарии