Алексей Явленский: путь художника

Алексей Явленский: путь художника

 

История моего героя началась для меня с конца.
Нет, конечно, какие-то прикосновения к его судьбе были и раньше, когда я знакомилась с жизнью выдающейся русской художницы Марианны Веревкиной, широко популярной в Европе и практически неизвестной на родине. Проникнувшись мощью и «особостью» ее личности, пропитавшись глубочайшей симпатией к ней, я слишком мало и, каюсь, без особой приязни думала о том, кто, будучи ее спутником на протяжении почти тридцати лет, причинил ей столько страданий и душевных мук.
Уже напечатав статью о Веревкиной ( «Звезда», №3, 2004. – Наследница викингов. – Стр.175 – 184), я никак не могла «уняться» и в сентябре 2006 года отправилась в Аскону (Швейцария), где прошли последние годы жизни художницы, находится ее могила и фонд ее имени. А в городском музее несколько залов заполняют ее работы последних двадцати лет – самые, на мой взгляд, зрелые и эмоционально выразительные.
Проведя несколько часов в музее и посетив на местном кладбище скромную, но ухоженную и явно не забытую почитателями таланта могилу Веревкиной, оставшиеся полтора дня я бродила по набережной, пытаясь с разных ракурсов рассмотреть замок, где они жили.Вместе. Потом она доживала свой век в одиночестве.
Мне не повезло: замок реставрировался. Ни попасть внутрь, ни разглядеть его сквозь леса возможности не было. Но именно там и тогда возникло неискоренимое желание узнать, как сложилась его отдельная жизнь. Без нее. Снова в Германии, в городе Висбадене, где он жил с мая 1921 по март 1941года. Где умер и похоронен. Он – всемирно известный русский художник, чьи работы представлены в лучших музеях Европы и Америки, чьему творчеству посвящены альбомы и монографии, - Алексей Георгиевич Явленский.
В те поры Висбаден был относительно небольшим полукурортным городком, сейчас это – крупный административный центр, столица немецкой земли Гессен.
В Висбаденском музее работам Явленского отдано несколько залов, регулярно проводятся чтения и лекции, посвященные его творчеству, а статью в местной русской газете к 140-летию художника автор начинает словами: « Алексей Явленский для Висбадена – все равно что Пушкин для России. Он – «наше все»».
Что ж, гордость жителей города за «своего» художника понятна и объяснима. Но меня, не скрою, помимо предназначения, интересовали и его человеческие качества. Характер. Отношения с близкими. С друзьями. Душевное состояние в новой, «безверевкинской» жизни. Я уже некоторое время испытывала уколы совести оттого, что в своей статье высказывалась о нем излишне пристрастно. Не была объективной. Хотелось больше узнать и осмыслить.
Мой первый приезд в Висбаден нельзя назвать стопроцентно успешным. Городской музей был закрыт на капитальный ремонт, и мечту погрузиться в атмосферу творчества А. Явленского пришлось отложить до следующего раза. Дом, где прошли последние годы художника, как и замок в Асконе, оказался на капитальном ремонте, и, расстроенная, я отправилась на кладбище.
Русское кладбище и православная церковь святой праведницы Елизаветы расположились высоко на горе. То и дело туда подъезжали автобусы с экскурсантами. Те осматривали церковь и любовались городом с высоты птичьего полета. Мне же, помимо достопримечательностей, нужно было увидеть кладбище и, конкретно, могилу Алексея Явленского. У служителя, продававшего свечи и церковные сувениры, в обмен на солнечные очки в качестве залога получила ключ от кладбищенской калитки и объяснение, куда идти и где искать.
Недолгий путь лежал мимо подворья священника, где с криками — исключительно по-русски! – носилась стайка разновозрастной ребятни – дети здешнего батюшки. А под навесом от солнца, рядом с домом, жарили шашлыки взрослые, говорившие, естественно, тоже по-русски. Этот очаг родной жизни настроил меня на оптимистический лад и, миновав его, я остановилась у ворот кладбища.
Свой последний приют художник нашел среди представителей многих старинных русских аристократических фамилий. Над его могилой, ухоженной и светлой, возносится крест из белого мрамора с надписью: «Да будет воля Твоя». Ниже, на камне, уже на немецком языке, стоят имена и годы жизни самого Явленского и его жены, Елены фон Явленской, урожденной Незнакомовой, пережившей мужа на 24 года.
В альбомах, посвященных судьбе и творчеству Алексея Явленского, я видела фотографию его первого надгробия. Было оно значительно скромней, и крест над ним стоял деревянный. Видимо, наследники переоформили могилу уже после смерти Елены.
По дороге вниз, в город, случилась еще одна неожиданная удача: я внезапно наткнулась на улицу, носящую имя Явленского. Запечатлевая на пленку небольшую ее часть, а главное – табличку с надписью «Jawlenskystraße», я уже понимала: ни этот город, ни этот художник просто так меня от себя не отпустят.
УДИВИТЕЛЬНОЕ – РЯДОМ
На обратном пути заехали мы с мужем в город Дармштадт, где живут наши старинные друзья: известный ученый, исследователь мировой детской и юношеской литературы, 84-летний профессор Клаус Додерер и жена его Ингрид, германист и педагог.
Рассказывая о цели своего путешествия, вдруг споткнулась о реплику Ингрид: «Я там провела все детство». Где – там? Оказалось: в доме и в садике вокруг дома русского священника. Как так?! Да очень просто: и Клаус, и Ингрид родом из Висбадена. Мать Ингрид, оказывается, училась в одном классе и дружила с будущей «матушкой», то бишь женой священника Русской церкви по фамилии Теокритов («Теокритофф», как произносят немцы). В семье было семеро детей, и маленькая Ингрид, по ее собственным словам, «постоянно торчала» в поповском доме за церковью, который стоит там по сей день.
Во время национал-социализма священник Теокритов стал «лицом без гражданства», семья его очень бедствовала, и родители Ингрид помогали им чем могли. После Второй мировой войны Теокритовы уехали в Англию…
Я слушала Ингрид и понимала: православный священник Теокритов, которого она в течение многих лет знала лично, был тем человеком, кто в марте 1941-го года отпевал и провожал в последний путь Алексея Явленского.
Не меньшим сюрпризом стал для меня рассказ Клауса. Он, как и Ингрид, еще в детстве слышал, что в их городе живет русский художник. А в один прекрасный день у него дома появилась картина Явленского – из серии его абстрактных голов. Отец Клауса был журналистом и литератором. Однажды довелось ему взять у Явленского интервью для одной из берлинских газет. Разговорились, понравились друг другу, и художник подарил журналисту свою работу. Тот очень дорожил ею. Но сразу после войны дом Додереров заняли американские военные, семью выселили, а картина исчезла.
Возможно, висит сейчас в одном из музеев США…
По дороге домой мы долго говорили об удивительных совпадениях, которые порой преподносит жизнь. Кстати вспомнили, как в 1981 году, в первый наш приезд в ФРГ, посетили знаменитую Галерею Ленбаха в Мюнхене, где впервые увидели работы Кандинского, Веревкиной, Явленского… Купили там репродукцию особенно мне понравившейся абстрактной головы. Она долгие годы висела потом в нашей московской квартире.
ПРОБУЖДЕНИЕ
Жизнь Явленского я делю для себя условно на три больших периода: до встречи с Веревкиной, вместе с ней и после разлуки. И, заглядывая в детско-юношеские годы Алексея, размышляю о том, не была ли эта встреча предопределена свыше. Слишком пафосно звучит? Но давайте посмотрим, как много общего у этих двоих.
Оба родились в дворянских семьях; и у той, и у другого – любящие родители; оба – не единственные дети: у Марианны – два младших брата, у Алексея – старший сводный брат Константин, два старших родных брата – Сергей и Александр и младший – Дмитрий. Есть еще сестры – Нина, старше Алексея, и Вера – младше него. Отцы у обоих – военные, вследствие чего семьи без конца переезжают с места на место.
Да и места эти почти одни и те же: в пределах западной (польско-литовской) окраины Российской империи. Правда, внутри русской военно-дворянской среды существовали весьма чувствительные различия. Отец Марианны, генерал и командующий армией, принадлежал к верхнему, самому благородному и знатному слою дворян. А вот отец Алексея был рангом куда как ниже.
Зато летние месяцы оба проводят в своих имениях. И тут уж в незамутненном детском мировоприятии никакой разницы нет. Сплошное счастье.
По воспоминаниям Алексея, их Кузлово, уютно раскинувшееся под Вышним Волочком, было чудесным. Половину его занимала дубовая роща, другую – большой сад с аллеями и прудом, а несколько поодаль от двухэтажного дома с флигелем располагался скотный двор: 100 коров и 22 рабочие лошади. Дети купались, играли в саду, в лесу и часто ходили в соседнюю деревню на рынок, где лакомились леденцами и пряниками. Чем не патриархальная идиллия?
Но, конечно, все это – приметы поверхностного сходства, в них еще нет главного, определяющего. А главное для обоих заключается в довольно рано осознанной, целиком захватившей их и подчинившей себе их жизни одержимости искусством. У девочки это произошло раньше – в 14 лет, но и мягче, если здесь уместно такое определение. Едва заметив способности и интерес дочери к рисованию, родители, обладавшие к тому же большими материальными возможностями, сделали буквально все, чтобы помочь ей, направить и развить ее дар, дать соответствующее образование.
А мальчик? Вернее, уже юноша? Для него первая встреча с искусством — гром среди ясного неба.
Алексей Явленский родился 13 марта по старому стилю и, соответственно, 26 – по новому 1864г. в городе Торжке Тверской губернии. (Впрочем, так принято считать в немецком искусствоведении. Русские искусствоведы называют другую дату – 13/25марта 1865г.). Его отец – Георгий Никифорович Явленский имел чин полковника русской армии, мать – Александра Петровна, урожденная Медведева, была его второй женой.
Поскольку семья военного слишком часто переезжала с места на место и это мешало детям регулярно учиться, было решено матери с детьми перебираться в Москву.
Переехали, освоились, и – за учебу. Алексей, в частности, пошел в классическую гимназию, которую, однако, посещал всего год. Превозмочь латынь оказалось свыше его сил, и через год его перевели в частную школу. Два года спустя он закончил ее с очень приличным аттестатом и поступил в кадетский корпус (примерно, то же самое, что сегодня – Суворовское училище), где должен был провести следующие пять лет.
Будущий художник поначалу не проявлял ни малейшего интереса к изобразительному искусству. Был не в состоянии сделать мало-мальски приличный рисунок!
Но однажды летом 1880 года, как утверждают, опять же, немецкие биографы Явленского, для учащихся кадетского корпуса состоялась экскурсия на Всемирную выставку, проходившую тогда в Москве.
Здесь позволю себе небольшой комментарий. Дело в том, что, сколько я ни искала в справочных изданиях и в интернете, ни о какой Всемирной выставке 1880г. в Москве ни одного упоминания не обнаружила. Вероятно, исследователи опирались в своих публикациях на воспоминания самого художника, который диктовал их уже в преклонных летах и будучи тяжело больным. А человеческая память, как известно, — аппарат несовершенный.
Зато в одной из отечественных публикаций о художнике встретилась мне следующая фраза: «Важным событием в биографии Явленского стала Всероссийская промышленно-художественная выставка в Москве, прошедшая в 1882 году».
Эта выставка, действительно, имела огромный резонанс. Ни отечественная, ни зарубежная печать не обошли ее вниманием. Так, одно очень солидное парижское издание сообщало в репортаже из Москвы: «Выставка 1882 года составляет истинное торжество для промышленной России; она служит выражением громадного прогресса во всех отраслях человеческого труда за последние двадцать лет».
Интересно, что проводиться она должна была годом раньше, в 1881-м, однако покушение народовольцев в марте этого года на императора Александра II послужило причиной переноса уже подготовленного смотра на следующий год.
Совершенно индифферентно, даже с легкой скукой, совершал Алексей обязательный обход павильонов, как вдруг, уже собираясь уходить, заглянул в зал, где висели полотна современной живописи. Чьи? Например (по алфавиту), Брюллова, Васнецова, Верещагина, Ге, Иванова, Крамского, Куинджи, Репина, Поленова, Прянишникова… Тех, с кем в недалеком будущем ему предстоит встретиться и познакомиться лично… Стоп!
Впервые в жизни он осознанно посмотрел на картины. И испытал сильнейшее потрясение. «Это был поворотный пункт моей жизни, — напишет художник потом в воспоминаниях. – С тех пор искусство стало моим идеалом, самым святым, к чему стремится моя душа…»
СЛУЖЕНИЕ
Все изменилось для Алексея с тех пор, как поразила его «высокая болезнь». Учитель живописи не узнавал своего прежде нерадивого ученика. Успехи молодого человека на новом поприще ошеломляли окружающих. Его работы вывешивались в классе как образцы для подражания. А сам он все выходные, каждую свободную от занятий минуту стал проводить в Третьяковской галерее. По воскресеньям пропадал там с утра и до закрытия – без обеда, забывая обо всем, что происходило за стенами музея.
Что чувствовал он, о чем думал во время этого «глубокого погружения»? По его собственным словам, Третьяковка стала для юноши «новым храмом, где он проводил свои… личные богослужения».
Через некоторое время Алексей написал отцу, что собирается посвятить себя искусству, просил его приехать и поговорить со своим любимым учителем рисования и живописи. Возражал ли сыну отец? Сетовал ли, что тот свернул с намеченной стези, отказался от военной карьеры? Да ничего подобного! Взволнованный и растревоженный, он предстал пред ясны очи педагога. Тот посоветовал Георгию Никифоровичу после окончания кадетского корпуса послать сына в художественную школу. Так и порешили.
Однако человек предполагает – Бог располагает. Вскоре после этой встречи на семью Явленских обрушилось страшное несчастье: отец скончался. Для Алексея это был первый серьезный жизненный удар, и переживал он его тяжело и мучительно. Помимо горечи утраты, тоскливого ощущения сиротства, которое испытывала семья, потеря кормильца резко ухудшила и ее материальное положение. У Алексея словно выбили почву из-под ног, и, вместо занятий живописью, он вынужден был поступить в Александровское военное училище.
Казалось бы – «рука судьбы» поведет его теперь «другим путем». Мечты об искусстве следует похоронить, отдаться военной карьере. Ведь невозможно же, в самом деле, все делать наполовину!
Алексей усерден и целеустремлен. Встает в 3 часа ночи (вместо 6 утра) – и самоотверженно занимается. Становится лучшим полковым стрелком из револьвера, одним из лучших фехтовальщиков. Он крепок, здоров, уверенно стоит на земле. Смотрится весьма импозантно, можно сказать, браво. И барышни при взгляде на него вздыхают, опуская очи долу. Словом, наш герой внешне вполне приспособлен к воинской жизни. И никому невдомек: старается он для того, чтобы по окончании училища остаться в Москве — а это позволено только выпускникам-отличникам – и получить все-таки художественное образование.
Теплый весенний день, зеленый и солнечный. Воскресенье. Куда направляется молодой человек в военной форме? Походка у него – твердая и пружинистая, но взгляд – отрешенный, самоуглубленный. На свидание? Отнюдь нет! Путь его лежит в Третьяковку. Он старается не пропускать ни одной новой выставки, по вечерам нередко посещает консерваторию и другие концертные залы, потрясенный до слез, слушает Шуберта, Шумана, Шопена, Бетховена…
В 1884г. двадцатилетний Алексей Явленский заканчивает училище и становится лейтенантом гренадерского пехотного полка в Москве. Не мешкая он снимает квартиру на Покровке у своего приятеля, художника Николая Рачкова. Ему необходимо попасть «в среду», вращаться в ней, расширять и углублять знакомства. Что он и делает с успехом.
ПЕТЕРБУРГ
Надо заметить, что бравый лейтенант довольно рано обнаружил сильное тяготение к прекрасному полу. Однако и дамы в разные периоды жизни играли главенствующую и даже определяющую роль в его судьбе. Впервые произошло это так.
Однажды до Алексея дошли слухи: офицеры в Петербурге имеют право посещать Академию художеств. Что делать? Что придумать? Перевестись в Петербург никаких возможностей не было. Помог случай.
Сестра Явленского, жившая в то время в Петербурге, познакомилась и достаточно близко сошлась с семьей генерала Величко, начальника Генштаба. Выразительно обрисовав «страдания юного А.», она добилась того, что брат был принят женой и дочерью генерала. В течение короткого времени Алексей сумел очаровать обеих (тут возникают ассоциации с некоторыми сценами гоголевского «Ревизора») и убедить в своей неистовой любви к искусству. Вернувшийся домой генерал застал трогательную сцену: посреди приемной стоит незнакомый офицер; сабля его тоже стоит – аккуратно прислоненная, в углу; а жена и дочь кидаются к главе семьи со словами: «Мы берем господина Явленского под свою защиту!»
Генерал Величко помог Алексею перевестись в Петербург, и это стало еще одним поворотным пунктом в его судьбе. В августе 1890 года молодой лейтенант выдержал приемный экзамен в Императорскую Академию художеств и стал посещать там сразу два курса: курс рисунка и живописи головы и курс батальной живописи.
Однако консервативное преподавание в Академии очень скоро перестало устраивать Алексея. Ему было неинтересно и скучно часами рисовать гипсовые головы во всех их мельчайших анатомических подробностях. В его работах уже тогда начала проявляться тяга к обобщению. Увы, сохранилось очень мало картин Явленского того периода. Одна из них, написанная в 1892 году, — портрет известного художника-гравера В.В.Мате. Она так и называется: «В.В.Мате за работой». Сквозь реалистическую традицию здесь пробиваются ростки собственного стиля.
Самобытность Явленского не прошла мимо внимания преподавателей. Один из них как-то заметил погруженному в работу студенту: «У вас талант, молодой человек, вы идете своим путем, видите широко, без ненужных деталей. Оставить бы вам армию и целиком отдаться искусству!»
Это Алексей и сам понимал. Понимал он и то, что годы, проведенные в Академии, все-таки не прошли для него даром. В свободное от занятий время студенты вместе с преподавателями часто собирались, спорили о живописи, выезжали на натуру и, что называется, «ставили руку»: рисовали и писали до изнеможения.
Профессор эстетики Зачетти, проникнувшись необычным дарованием Алексея, порекомендовал его своему другу – И.Репину.
Признанный мастер тепло отнесся к молодому художнику, похвалил его рисунки углем и пригласил Алексея на свои знаменитые среды, где собиралась художественная элита того времени. Посещали мэтра Константин Коровин и Николай Ге, Василий Суриков и Виктор Борисов-Мусатов, Иван Шишкин и Архип Куинджи – все те, чья живопись украшает сегодня залы Третьяковской галереи и других музеев.
Именно здесь подружился Алексей с Дмитрием Кардовским, с которым почти одновременно переехал потом в Германию.
В мастерской Репина довелось ему наблюдать процесс создания знаменитого полотна «Запорожцы пишут письмо турецкому султану».
И, наконец, благодаря мэтру произошло событие, определившее на следующие тридцать лет жизнь Алексея и придавшее направление его творчеству.
МАРИАННА
Так было ли их знакомство случайностью? Оно ведь могло стать для каждого одним из многих. Оба бредили искусством, жили им и ради него – да мало ли таких среди художников? Творческая одержимость в их среде – скорей правило, чем исключение. Но Марианну Веревкину привлекло искусство именно Алексея Явленского, о чем она спустя годы будет вспоминать в одном из писем: «Я полюбила его искусство и захотела помочь ему. Он мне понравился, хотя я знала, что он легкомысленный человек и ловелас». Вот так: искусство – в первую очередь, а маленькие человеческие слабости, ну что ж, у кого их нет…
В 1891 году, по одним сведениям, в мастерской Репина, по другим – в собственной мастерской Веревкиной, куда Репин привел Явленского, состоялось их знакомство.
Более опытная – она на четыре года старше Алексея, — глубоко и разносторонне образованная, Марианна сумела разглядеть в творчестве Явленского нечто, близкое ей самой и отвечавшее ее устремлениям в искусстве: отход от реалистической традиции, внутренние метания, попытки поиска собственного языка.
О, это тот, кто ей нужен, кому можно отдавать, отдавать и отдавать: свои знания, опыт, свои прозрения в живописи. Будучи успешной и любимой ученицей Репина, Веревкина уже тогда тяготела к «другому искусству». «Реалистический мир был для меня так же чужд, как и романтический. Передо мной маячили собственные цели…» — напишет она потом в дневнике.
Алексея же Марианна поразила как личность с мощной харизмой. Необычайно талантливая и яркая, хотя и не блиставшая красотой в ее классическом понимании, она моментально становилась центром любой компании.
Молодые люди стали работать вместе: и в ателье Репина, и в ателье Веревкиной. Она – в роли учительницы, он – послушного ученика. Их отношения… С самого начала они были непростыми и не вполне понятными ни им самим, ни, тем более, стороннему наблюдателю. Во всяком случае, отца Марианны, генерала от инфантерии Владимира Николаевича Веревкина, который был в то время доверенным лицом императора и комендантом Петропавловской крепости, эти отношения беспокоили очень. Что общего могло быть у его обожаемой умницы-дочери с молодым, бедным красавчиком-лейтенантом? Тактичный отец прямо этого вопроса никогда Марианне не задавал, но однажды все-таки заметил: очень солидная пенсия, которую она будет получать после его смерти, положена ей только до замужества. Однако дочь уверила отца, что замуж совсем не торопится, хотя было ей в то время уже за тридцать.
В какой-то момент, не вынеся «чистой дружбы», темпераментный Алексей объяснился Марианне в любви. Но та не пожелала ничего менять в их отношениях, лишь заверила его в готовности помогать и дальше. В главном, что их связывало. В творчестве.
Такое положение продолжалось до тех пор, пока однажды, приглашенный в имение Веревкиных Благодать, Алексей «не наломал дров». Что именно он учинил и как «оскорбил» Марианну, определить не берусь. Сама она довольно туманно записала в дневнике, мол, «была обесчещена»: «Явленский осквернил меня, хотя смелости взять меня у него не хватило».
Что должно было из этого последовать? Дуэль с родными «жертвы»? Уход ее в монастырь? Нет, нашелся иной выход. «Я сделаю из него великого художника и покрою мой позор славой и любовью!»
Решение парадоксальное, но для Марианны весьма характерное.
МЮНХЕН
Как уже было сказано, классическое образование, которое Явленский получал в Академии, начинало его тяготить. Не к реализму рвалась душа! В разговорах с друзьями-художниками возникла и с каждым разом все больше места занимала тема Европы. Здесь – рутина, там – поиск и новаторство. Но материальное положение Алексея вряд ли могло позволить ему жизнь за рубежом. Иное дело – вдвоем. Проекты эти обсуждались и с Марианной.
Нужен ли был ей отъезд из России? Неизвестно. Сомнительно. Здесь у нее были широчайшие возможности саморазвития, здесь она была окружена заботой и любовью близких. Спустя годы, в один из особенно тяжелых моментов совместной с Явленским жизни, предъявляя ему моральные счета, она напишет в дневнике: «Он разлучил меня с родными… Моя душа и нервы были раздерганы…» Но сейчас он настаивает, он убеждает, уговаривает - и Веревкина обращается к отцу за разрешением на отъезд и благословением на гражданский брак.
Любящий отец, конечно же, не пошел против желания Марианны. Однако, он взял с Явленского честное слово мужчины и офицера, что тот никогда, ни при каких условиях, не оставит ее. Дальнейшие события развивались стремительно.
1896г. В январе генерал Веревкин умер. Может быть, аукнулись старые раны, полученные еще в Крымской войне, а может, сердце не выдержало предстоящей разлуки с дочерью.
Похоронив отца, Марианна занялась предотъездными проблемами. Весной, с помощью ее связей и сославшись на перенесенный брюшной тиф и полученное в виде осложнения после него расширение вен, старший лейтенант (по другим сведениям – штабс-капитан) Явленский был уволен в запас с правом получения небольшой пенсии из государственной казны. А осенью этого же года молодая семья вслед за своими друзьями, художниками И.Грабарем и Дм.Кардовским, переехала в Мюнхен.
Почему они выбрали Германию, а не Францию, не Париж, этот «кипящий котел художественного авангарда»? На то были свои резоны.
С середины Х1Х века Мюнхен славился тем, что мог предложить художникам великолепное образование. С 1770г. здесь существовала Академия изобразительных искусств, к которой позже прибавилось немало частных школ и студий. Город стал одним из первых центров международных художественных выставок. «Золотой век» Мюнхена пришелся на рубеж Х1Х и ХХ веков – именно здесь возник и развивался немецкий модерн, или, как называют его сами немцы, «югендштиль». В 1893г. здесь был основан знаменитый Мюнхенский Сецессион.
На заре ХХ века баварская столица стала одним из европейских центров авангардизма. Вплоть до Первой мировой войны стремились сюда поэты, художники, ученые, в том числе и многие наши соотечественники. А при тогдашней легкости пересечения европейских границ в Париж Алексей и Марианна могли отправиться в любое время и на любой срок. Что и делали позже неоднократно.
В городе, в районе Швабинг, они сняли большую квартиру на Гизелаштрассе, 23. Грабарь и Кардовский поселились рядом, в доме 25. И здесь, думаю, будет уместна некоторая ремарка.
ГДЕ ЭТА УЛИЦА, ГДЕ ЭТОТ ДОМ?
При первой же возможности я приехала в Мюнхен, чтобы разыскать и сфотографировать этот дом. После двух неудач в Асконе и Висбадене, мне казалось особенно важным преуспеть здесь, в месте, где началась их новая, внероссийская жизнь.
Улицу нашла легко – есть остановка метро с таким же названием. Улица недлинная, и шла я по ней, с трепетом считая номера домов и на ходу доставая фотоаппарат. Внимание! Под номером 21 располагалось большое современное здание страховой компании, а дальше… Дальше стоял старый и достаточно невзрачный, хоть и покрашенный в охристо-желтый цвет, дом 25. Не вдруг поверив своим глазам, я долго кружила вокруг да около. Мистика! Ни дома, ни номера! Лишь на столбе, держащем ограду вокруг «страхового дома», обнаружилась очень маленькая табличка: «Культурно-историческая тропа «Синего всадника»». Конечно, и на том спасибо, но…
Проходившие мимо и живущие рядом люди только пожимали плечами: никто ничего не знал и даже не обращал внимания на отсутствие одного из номеров. С горя я запечатлела улицу в нескольких ракурсах и виллу напротив – старую, явно из тех, а может, и более ранних времен. Пришла мысль, что они каждый день могли видеть ее из окна.
Решила еще навести справки в Ленбаххаузе. Пришла туда и обратилась с вопросом к научной сотруднице. Но и та не имела понятия, куда делись дом и его номер. Пришлось мне временно успокоиться на немногом достигнутом.
МЮНХЕН (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
Спустя короткое время все трое мужчин записались в частную художественную школу словацкого живописца Антона Ашбе, чья слава простиралась далеко за пределы города. Школу его называли «Вавилоном народов и языков», т.к. к нему приезжали художники со всего мира. Друзья очень много работали, начиная занятия в 8 утра и заканчивая в 8 вечера.
А что же Веревкина? Она приняла самоотверженное и неожиданное решение: оставить на время собственную живопись и целиком посвятить себя своему подопечному. Одним из первых шагов на этом пути стало открытие ею в их большой квартире «Розового салона». Необработанный бриллиант надлежало подвергнуть шлифовке, то бишь яркий и самобытный талант Алексея поместить в соответствующую ему духовную и интеллектуальную среду. Правда, сам художник в воспоминаниях как-то обходит салон вниманием, но это обстоятельство отнюдь не отменяет роли, которую сыграло «детище» Веревкиной в образовании и становлении не только Явленского, но и других молодых гениев.
Кто только не бывал здесь! Пожалуй, во всем Мюнхене не осталось ни одного сколько-нибудь значительного художника, литератора, музыканта, не почтившего вниманием салон Веревкиной. Собиралась тут и русская аристократия Мюнхена: князь Сергей Щербатов; дипломат, ставший потом министром иностранных дел России, Александр Извольский; послы России в Мюнхене Николай Столыпин и Константин Гулькевич. В разное время посещали его Густав Паули, директор художественной галереи в Бремене, позже – в Гамбурге; Хуго фон Чуди, профессор, директор галерей в Берлине, а с1909г. – в Мюнхене; художники В. Борисов-Мусатов и В. Серов; классик и учитель нашей четы И. Репин и скульптор М. Коган. Заглядывали на огонек Нижинский и Анна Павлова, Дягилев и Элеонора Дузе.
А молодые художники – В. Кандинский, Ф.Марк, А. Маке, Г. Мюнтер и другие, — начиная с 1897г., собирались здесь регулярно, беседовали, спорили, слушали темпераментные лекции Марианны, провозгласившей, что «искусство будущего есть искусство эмоции».
Она сочиняла теоретические труды, проводила с молодежью семинары, будучи ненамного старше иных, но значительно образованней и опытней. Именно здесь, в «Розовом салоне», зародилась идея «Нового художественного объединения Мюнхена», из которого вышел затем «Синий всадник».
Многие потом в своих воспоминаниях и письмах отмечали выдающийся ум Веревкиной, ее недюжинную энергию, искренний интерес к людям. Так художник В. Бехтеев писал, что у нее «был шарм, она была оригинальной и немного сумасшедшей, и она заинтересовывала и увлекала своим блестящим умом».
Ее высшей целью было создание нового, «искреннего» искусства, и воплотить эту цель в жизнь, по ее представлениям, призван был Явленский. Понимала ли до конца молодая Марианна, на какой путь вступает сама и «ставит» Явленского? Сомнительно. Одержимая жаждой отдавать, дарить себя, формировать из Алексея художника, соответствующего ее представлениям и чаяниям (история Пигмалиона и Галатеи, только наоборот), она упустила из виду его личностные качества, человеческую и творческую индивидуальность.
Словесных баталий Явленский явно избегал. Он в этих случаях старался ретироваться, уйти в тень. К. Вайлер, один из биографов, лично знавший художника, характеризует Алексея как человека несколько флегматичного и тяжелого на подъем. «Говорильня» — отнюдь не его стихия. Слушать, впитывать, обдумывать в спокойной обстановке – другое дело. С годами эта черта его характера не исчезла. На нее, в частности, обратила внимание бывшая одно время ученицей Явленского художница Г. Мюнтер, запечатлев его в картине «Слушать» («Zuhören»). Работа эта писалась в Мурнау, где «великолепная» четверка художников – Мюнтер, Кандинский, Веревкина и Явленский – очень плодотворно работали и спорили до хрипоты. Но один из них предпочитал всегда роль слушателя…
Он был таким, каким был, и давлению и «обработке» не слишком-то поддавался, сколько ни билась Веревкина.
ГОДЫ УЧЕНИЧЕСТВА
Алексей, как всегда, усердно учился в школе Ашбе, внимательно вслушивался в высказывания коллег-художников об искусстве, впитывал, анализировал. Они с Веревкиной старались не пропускать ни одной значительной художественной выставки, проходившей не только в Мюнхене, но и в других городах и странах Европы. Так, по свидетельству одного из биографов, в апреле 1899г. чета совершила поездку в Венецию на Биеннале современного искусства. Многие произведения, собранные здесь, привлекли внимание Алексея, заинтересовали и даже восхитили его. Однако – и это симптоматично – полотна старых мастеров, как и сам город на островах не произвели на него особого впечатления. Интересы и пристрастия его лежали в другой области.
В какой-то момент, например, его потряс Ван-Гог. А дело было так. В 1901г., спустя одиннадцать лет после смерти художника, в Париже состоялась огромная выставка его работ, которая потом частично экспонировалась в Берлине и Мюнхене. Явленский неоднократно и подолгу бывал на ней. Написанный им позже «Автопортрет с цилиндром» стал своеобразным парафразом «Автопортрета в соломенной шляпе» Ван-Гога. Между обеими работами усматривается явная перекличка. Оба полотна состоят из как бы хаотично нанесенных цветовых штрихов и пятен. Разница же между ними заключается во внутреннем настрое изображаемых. Ван-Гог показывает себя неуверенным, почти отчаявшимся человеком, обреченно смотрящим в пустоту. Явленский, наоборот, изображает себя в гордой позе, прямо глядит в глаза зрителю. Одет он как денди (пусть и не лондонский): жилетка, цилиндр, оранжевый галстук. О, этот человек еще предъявит себя миру!..
Интересно, что в одно и то же время баварская столица приютила две противоположные России: творческую и политическую. В обеих кипели нешуточные страсти, в обеих шли горячие споры, только в одной — о новом, «искреннем», прекрасном искусстве и средствах его созидания, а в другой — как бы это сподручней «до основанья, а затем…».
С 1900 по1902 год, в центре Мюнхена, на Кайзерштрассе, совсем недалеко от наших художников, проживал некто Владимир Ульянов. После ссылки в Шушенское он, говоря на современном молодежном сленге, «оттягивался по полной» в блестящем европейском городе, то тут, то там попивая пивко. Уважал очень!
Жил будущий вождь мирового пролетариата нелегально, зарегистрирован был как болгарский студент-фармацевт Дмитрий Иорданов. Впрочем, по законам конспирации, имена и явки менял, называл себя еще и Майером. Сюда, в Мюнхен, в 1901г. приехала к супругу и Надежда Константиновна, тоже отбывшая ссылку. Тут «друг всех трудящихся Земли» встречался с Плехановым, написал работу «Что делать?» и, главное, взял себе псевдоним «Ленин», под которым и возглавил октябрьский переворот.
Хотелось бы знать, как относился к пиву Явленский? Информация на этот счет мне нигде не встречалась, а ведь вполне реально, что эти двое, каждый по-своему вошедших в историю, мирно сиживали за соседними столиками в одних и тех же пивных заведениях. И уж наверняка гуляли в соседнем для обоих Английском саду…
Около восьми лет в общей сложности потратил Явленский на обучение. Непростые это были годы, подчас мучительные и для него, и для Веревкиной. Уже уйдя из класса Ашбе, Алексей продолжал экспериментировать, искать собственный путь. Он работал в своей мастерской и временами начинал внутренне метаться, чувствуя, что заходит в тупик. Не могла помочь ему в этот период и Марианна, сама издерганная и измученная частыми ссорами и выяснениями отношений. Тоску и боль она доверяла дневникам, которые вела с 1901 по 1905 годы. Озаглавив их «Письма к незнакомцу», она фактически вступила в диалог с самой собой, со своим вторым, лучшим «я».
Миру и ладу между художнической четой мешало еще одно немаловажное обстоятельство, которое большинство биографов и Явленского, и Веревкиной упоминают между делом, скороговоркой. В изложении одного из них звучит это так: «С самого начала эта дружба двух художников была необычной. Несмотря на то, что жили они в одной квартире, их связывали только платонические отношения в силу определенного душевного настроя Веревкиной».
«Я люблю только душу. Я равнодушна к телам», - писала Марианна в своем дневнике. Эти слова ее перекликаются со строками М. Цветаевой из «Поэмы конца»:
Хотеть – это дело тел,
А мы друг для друга – души.
Только во втором случае это – художественный образ, поэтическая декларация, а в первом – образ жизни. И если все обстояло таким образом, не могла же не понимать Марианна, прекрасно знавшая некоторые особенности характера своего друга, его бурный темперамент, влечение к противоположному полу, из которого он не делал секрета… не могла же она не понимать, что их «дружба» - бомба замедленного действия, которая рано или поздно взорвется!
РОЖДЕНИЕ СЫНА. СЕМЬЯ В СЕМЬЕ
В качестве горничной и кухарки Марианна привезла в Германию свою воспитанницу, некую Елену Незнакомову, совсем еще девочку. Но время шло, девочка подрастала, и однажды, возможно, в минуту очередного раздора, Явленский, знавший Елену еще в Благодати, обратил на нее более пристальное, чем обычно, внимание. (По другой версии, это случилось еще до отъезда в Германию.)
В результате их связи у Елены родился сын Андрей. Скажем сразу (тому немало свидетельств): Алексей мальчика обожал. С малых лет уделял ему много внимания, брал с собой почти во все поездки, вместе с Веревкиной (!) учил его азам живописи, позволял рисовать в своей мастерской. Однако его воспоминания о периоде, предшествующем рождению ребенка, несколько туманны и весьма лаконичны.
«Примерно в 1901г., — пишет он, — мы все поехали в Россию. А после того, как мы оттуда вернулись, я принялся снова за работу».
Думается, об этой поездке имеет смысл рассказать подробнее.
Путешествие продолжалось ни много ни мало 14 месяцев: с сентября 1901 по ноябрь 1902гг. Оставив свою мюнхенскую квартиру на попечение Кандинского и его гражданской жены, художницы Г. Мюнтер, Веревкина, Явленский и беременная от него на шестом месяце Елена Незнакомова выехали из города.
Покров тайны с самого начала лежал на этой поездке по той простой причине, что отцовство Алексея и истинный возраст несовершеннолетней Елены необходимо было скрыть, иначе у Явленского могли возникнуть серьезные проблемы с законом в Мюнхене. И – что немаловажно – организовывала все от начала до конца Веревкина. Как же нужно было любить «душу» и «искусство» Явленского, чтобы так самоотверженно блюсти его интересы!
Алексей и Елена остановились в имении Анспаки, расположенном в северной части Витебской губернии, на границе с Литвой и Латвией, и принадлежащем другу Марианны, госсекретарю русской дипломатической миссии в Мюнхене Николаю Столыпину. Между прочим, родственнику небезызвестного Петра Аркадьевича Столыпина.
Гостей поселили в замке, который не слишком-то понравился Явленскому. Если верить его описаниям, там обитали «сплошные филины».
Но, по другим свидетельствам, построенный в неоромантическом стиле, замок был вполне удобен и пригоден для жизни, и художник неоднократно принимал здесь друзей и родственников.
Елена, опекаемая прислугой Веревкиной и Столыпина, находилась там вплоть до возвращения в Мюнхен. 5 января 1902г. родился Андрей. (Точная дата его рождения
была обнаружена в приложении к паспорту Марианны.) Что касается обоих художников, то они в этот период немало путешествовали. Опять же, не вдаваясь в проблемы и заботы окружающих, о себе Явленский сообщает следующее:
«Я подхватил тиф, и нам с Веревекиной пришлось после выздоровления поехать в Крым, чтобы прийти в себя… В Алупке, приморском городке, мы встретились с Кардовским и его женой и жили вместе, в одном доме».
Скромничают Алексей Георгиевич! Алупка с ее великолепными дворцами и нам, потомкам, хорошо известна. А уж в то время здесь отдыхала вся дворянская элита, и даже царская семья не брезговала «приморским городком». Истинная жемчужина Крыма, окруженная садами, чайными плантациями, виноградниками… В одном из ее дворцов и провел Явленский «летние каникулы» 1902 года.
Из веревкинских дневников становится ясно: после Крыма художники предприняли вояж на Кавказ и лишь в конце ноября 1902г. вернулись в Мюнхен. О проблемах и заботах, которые легли на плечи Веревкиной, в воспоминаниях Алексея — ни слова. А между тем, не кто другой как она с большими сложностями и материальными затратами добилась того, чтобы в документах поменять местами даты рождения Елены (младшей) и ее сестры Марии (старшей). Все во имя Алексея, все на благо Алексея! Или Лулу, как интимно, на французский манер, звала его дома Марианна.
Итак, почти по Хармсу, только с точностью до наоборот (уезжали-то трое, а вернулись-то пятеро) разросшаяся «семья» оказалась дома, на Гизелаштрассе. Вместе с Еленой и ребенком приехала уже упоминавшаяся Мария, чтобы взять на себя обязанности сестры по дому, пока та будет заниматься сыном. Маленького Андрея всем, даже близким друзьям, довольно долгое время представляли как племянника Явленского.
И покатилась жизнь. Явленский, как молодой отец, был, конечно, счастлив, от Веревкиной практически совсем отошел, все больше времени проводил с Еленой и сыном. Любил посидеть в кухне с сестрами-служанками за стаканом чая и неторопливой беседой ни о чем. Марианна очень страдала и изливала свое горе дневнику. Ведь самым близким человеком был здесь для нее Алексей, то бишь Лулу, а когда тот столь резко отстранился, ей и поделиться-то было не с кем.
Судя по записям тех лет, жизнь ее временами и впрямь напоминала ад. В доме постоянно хлопали двери, стоял женский и детский крик, прислуга была откровенно и демонстративно груба с Марианной.
Что тут скажешь? Нужно было иметь непостижимую силу духа и веру в Явленского как в художника, чтобы все это терпеть и вытерпеть…
НЕЛИРИЧЕСКОЕ ИНТЕРМЕЦЦО
Впервые с работами Явленского я познакомилась около четверти века назад в мюнхенском Ленбаххаузе. Была счастлива собственными глазами, не в репродукциях, увидеть произведения раннего, доабстрактного Кандинского, совсем не знакомой мне до той поры фон Веревкиной и только что открытого и сразу вызвавшего огромный интерес загадочного фон Явленского.
Почему он «фон», я тогда ни на секунду не задумалась – фон и фон, читается хорошо, солидно, звучит, вроде, тоже.
Надо сказать, что и сегодня удовлетворительного объяснения происхождению перед его фамилией «фона» я нигде не нашла. Чаще всего в посвященных Явленскому трудах высказывается мысль, что он самостийно себе это «фонство» присвоил. Но – когда, как, зачем?
Доподлинно известно, например: на табличках, прибитых к дверям квартиры на Гизелаштрассе, стояло: Mariannа von Werefkin, но Alexej Jawlensky.
Ну, с Марианной понятно. И немецкие власти, и немецкие бюргеры, и художники, ее окружавшие, прекрасно знали, что она «богата и знатна», а отец ее – «особа, приближенная к императору». Недаром же в Германии за ней сразу – и пожизненно – закрепилось звание баронессы.
Что до Алексея… Тут, вероятно, действовал принцип аналогии. Ведь двоих наших художников, живших вместе и ведших общее хозяйство, окружающие воспринимали как пару, пусть и невенчанную. А если это – семья, и один (одна) из ее членов «фон», почему бы второму тоже не стать «фоном»? Тем более, в Германии принято было титул одного из членов семьи переносить на второго. Скорей всего, именно так и произошло…
ПОИСКИ ПУТИ
В начале ХХ века цели Явленского в искусстве еще весьма туманны, хотя к 1903 году в его живописи уже практически разорвана связь с академизмом и реализмом. Тогда же определилась и тематика его произведений: ни литературные, ни исторические и мифологические сюжеты художника не привлекают; он пишет портреты, натюрморты и пейзажи (ландшафты).
В натюрмортах этого периода изображаемые предметы максимально абстрагированы, над всем господствует цвет. Не исключено, что тут есть влияние Веревкиной, которая свои мысли о роли цвета в живописи изложила следующим образом:
«Цвет самоценен. Он определяет форму. …Чем сильнее цветовое воздействие, тем меньше возможности формы. Цвет растворяет существующую форму. Нужно находить собственную форму».
Цвет у Явленского предельно интенсивен, а окружающее пространство в натюрмортах фактически отсутствует: нет ни стен, ни окон, ни стола, где должны бы располагаться изображаемые предметы. Как будто материал натюрморта существует сам по себе, парит… Этот эффект «вырывания из среды» для произведений Явленского очень характерен и на зрителя по сей день производит сильнейшее впечатление.
Однако временами художника охватывает мучительная неуверенность в себе, доводящая его чуть ли не до депрессии. Он начинает метаться, меняет техники, а в письмах к друзьям занимается самобичеванием. Типичные комплексы одаренной, творческой личности.
Расслабиться в тихом семейном кругу тоже не получается, ибо счастье отцовства оборотной стороной имеет обострение – иногда до предела – отношений с Марианной. А та, не в силах больше выносить домашнюю обстановку, в сопровождении художника Александра фон Зальцмана, который был ей предан до послушания, отправляется в путешествие по Франции и в сентябре 1903г. прибывает в Нормандию.
Она не хочет сообщать Лулу место своего пребывания, но не выдерживает – простительная женская слабость! – посылает ему открытку с описанием местных красот и своим адресом. Завязывается переписка, а еще через некоторое время, вместо ответного письма, Явленский возникает собственной персоной. Вместе они отправляются в Париж, ходят по музеям, осматривают частные коллекции импрессионистов, беседуют, спорят.
Такие творческие поездки происходили ежегодно и длились иногда по нескольку месяцев. Одержимый в то время импрессионизмом и постимпрессионизмом, Алексей легко и страстно влюблялся в разных художников, подпадая под обаяние до такой степени, что непроизвольно заимствовал их живописную манеру. В книге воспоминаний «Моя жизнь» И. Грабарь не без иронии пишет: «Каждый раз он совершенно отдавался одному из этих художников и почитал его единственным гением.
У него самого были талант, чувство цвета, силуэта, ритма, и от своего божества в тот или иной момент он перенимал до иллюзорности все внешние характеристики, манеру, мазок, обработку поверхности, но во внутреннюю суть не углублялся».
В течение ближайших последующих лет он «болел» Ван-Гогом, Сезанном, Матиссом, Гогеном… Но и собственное его искусство крепло и постепенно обретало свое неповторимое лицо. Подтверждением тому служат слова Луиса Коринта, известнейшего немецкого художника-импрессиониста, тяготевшего позднее к экспрессионизму.
В один прекрасный понедельник, 22 февраля 1904г., он, как снег на голову, явился к нашим гизелистам (такое прозвище получили они среди друзей - по названию улицы). Алексей и Марианна были удивлены и польщены. Осмотрев работы Явленского, мэтр рассудил, что тому непременно следует что-то послать на выставку в Берлин. Далее мы полагаемся на свидетельство Веревкиной, которая записывает в дневник: Коринт «был в восторге от работ Лулу». И добавляет, подводя итог визиту: «Искусство – вот великая власть Лулу надо мной».
1905г. стал для обоих художников переломным. (Революция, разразившаяся на родине, совпала с революцией в их творчестве.) Алексей сделал до такой степени ощутимый рывок в своей живописи, что молодая художница Габриель Мюнтер готова была не только сама у него учиться, но советовала кое-чему поучиться и опытному Кандинскому.
Он сменил технику, навсегда оставив темперу и перейдя исключительно на масляные краски, которыми и писал до конца жизни: сначала на холсте, потом на картоне, а с 1914г. на структурированной бумаге для живописи, наклеенной на картон.
Весной «семья» ездила в Бретань, о чем художник вспоминал позже в следующих выражениях: «Здесь я работал очень много и наконец научился отображать в красках природу в соответствии с моей горящей душой.
Именно тогда я научился писать не то, что вижу, а то, что чувствую».
Во Франции он познакомился с Матиссом и, разумеется, увлекся его творчеством.
Главное, что интересовало и волновало его, - «жизнь цвета». В эмоциональном искусстве он видел искусство будущего.
На этом временном отрезке произошла у Явленского и важная для него встреча с Э.Веркаде, бывшим другом П.Гогена, ставшим впоследствии монахом. Их многочисленные беседы о сопричастности искусства божественному плану сыграли в дальнейшем важную роль в духовных исканиях художника.
А что же Веревкина? Где-то на границе 1905 – 1906гг. она снова стала работать за мольбертом. «Мое искусство возвращается ко мне в более укрупненном виде, чем прежде», - записано в дневнике. Действительно, трансформация в ее творчестве была очевидна. Реализм в духе Репина остался далеко позади. В соответствии с миром ее мыслей и чувств, появилась экспрессивная «живопись прозрения». Многие полотна тех лет художница пишет на «вечные» темы: любовь, горе, одиночество, смерть…
Искусство – искусством, а жизнь – жизнью, и в ней Марианне не очень-то весело.
ВЫСТАВКИ
А в это самое время в среде молодых парижских художников возникло и несколько лет просуществовало новое течение — фовизм. Его характерными особенностями были: предельная интенсивность открытого цвета и острота ритма, декоративность, обусловленная плоскостной трактовкой формы, отказом от светотени и энергично подчеркнутым контуром изображаемых предметов. К этому течению относили себя такие художники, как А.Матисс, А.Дерен, К. ван Донген и др.
Название свое фовисты получили на одном из ежегодных парижских художественных салонов, где их живопись до такой степени поразила зрителей и критиков, что кто-то из них возмущенно выкрикнул: les fauves – дикие (звери). Скандал разразился отменный – и фовисты в одночасье стали знаменитыми. Ну, мог ли эмоционально подвижный Явленский не увлечься ими?!
На этот салон 1905 года, где к фовистам пришла их скандальная слава, и Кандинский, и Явленский послали свои работы. Явленский отправил туда шесть полотен. Акцент в них делался на новые прогрессивные стилистические тенденции – а все новое и непривычное обывателя раздражает. Кандинский же мудро опирался на экзотическую для европейцев иконографию, которую он щедро привносил в свои сказочно-пестрые сюжеты. В результате был удостоен медали за свои работы, тогда как Явленский остался без поощрения.
Огорчился ли он? Если и да, то не слишком и ненадолго. Как говорится, поплевав на ладони и благословясь, он снова принялся за труды.
В 1906г. Дягилев устроил в Санкт-Петербурге большую выставку русского искусства, а позже вывез ее в Париж. И там, и там Явленский был представлен десятью этюдами из Бретани, написанными в фовистской манере и, предположительно, создававшимися в том же году.
Выставка включала в себя весь спектр русского искусства – от древней, средневековой иконописи до представителей самых последних современных тенденций.
В отделе, где были собраны работы художников молодого поколения, среди прочих висели полотна и графические работы Л.Бакста, А.Бенуа, Н.Гончаровой, И.Грабаря, М.Ларионова, К.Сомова, М.Врубеля и др.
Кандинский представил туда 21 работу (живопись, рисунки, резьба по дереву, вышивка жемчугом по рисункам Г.Мюнтер) и получил Гран-При.
Явленский же опять остался без награды.
Почему я заостряю на этом внимание? Да просто, чтобы лишний раз показать, как извилист и витиеват путь к признанию. Оба эти художника почти ровесники, почти одновременно приехали в Германию, в искусстве исповедовали почти одни и те же идеалы. Дружили. Расходились. Спорили. Не исключено, что в глубине души соперничали… Один довольно рано оказался востребованным, другому же предстояло еще искать и искать… Хотя позже, спустя годы, уже в другой жизни, Кандинский в письмах к Явленскому признает, что многому научился у него и будет всегда ему за это благодарен.
А сегодня оба – мировые знаменитости, в музеях и частных коллекциях мира их работы представляют собой огромную ценность, а в мюнхенском Ленбаххаузе висят рядом, в соседних залах. Судьба!
Продолжение в следующем номере


Фотогалерея


Комментарии

Anonymous, 15 августа 2010

Интересно было почитать историю

Владимир Скребицкий, 20 декабря 2010

Дорогая Марина,
Я сбольшим интересом и удовольствием прочел Ваше эссе. Очень импонирует Ваш живой, образный язык и прекрасное владение таким большим и разнообразным фактическим материалом. Мне это особенно интересно, посколько я сам тоже очень интересуюсь работами и (может быть даже больше)жизнью художников, о которых Вы пишете. Я тоже бывал в Асконе и Мюнхене, и особенно зачастил в Мурнау, где очень заинтересовался наверняка Вам хорошо знакомым Русским домом.
Я написал об этом эссе, " Русский дом в Мюрнау", которое было опубликовано в Новом Мире(№11,2009)Если вдруг заинтересуетесь, журнал есть в интернете в открытом доступе. Было бы интересно знать Ваше мнение. Буду с нетерпением ждать прлодолжение Вашей истории. Надеюсь успеть сходить на выставку Явленского, которая закрывается 23-го. Выставку Веревкиной я посетил.
Ваш Владимир Скребицкий

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!