Атлантида всплывает со дна

  В Томске достали из запасников картины художников ближнего зарубежья
Все началось с хвастовства. В кругу знакомых искусствоведов объявила, что еду в Грузию. Тогда эта страна была недоступна для российских самолетов. Впрочем, как и сейчас. «А у нас хранятся работы грузинских художников», – тут же услышала от Татьяны Микуцкой из художественного музея. Через пару минут выяснилось, что в каталоге современной живописи как раз не хватает сведений о грузинах – где родился, где и у кого учился, в каких выставках участвовал, какие награды имеет. А без биографий художников каталог не издашь. «Давайте список ваших художников, поищу», – беспечно согласилась я. Почему бы и не оказать любезность художественному музею, с которым дружу много лет?! Тогда я не подозревала, что обрекаю себя на двухлетние поиски живописцев по всему бывшему Советскому Союзу. Откуда ж мне было знать, что в каталоге «иностранных художников» из собрания Томского областного художественного музея окажутся не только десять грузинских фамилий, но и имена еще 52 живописцев из других советских республик, и практически напротив каждого – вопросы. Соглашаясь из любезности, не могла предположить, что процесс поиска так захватит меня, что, в конце концов, издание каталога станет и моим личным делом. Чем полнее становился каталог, тем отчетливее прорисовывались очертания моей Атлантиды. Она поднималась не со дна океана, а со дна памяти. Именно туда погрузилась, ушла страна моего детства и юности – СССР. И тем отчетливее понимала: чтобы поднять Атлантиду, нужно не только издать каталог, но и освободить картины художников бывших республик из фондового «плена», в котором они хранились с конца 80-х. Так родился совместный с художественным музеем проект «Искусство за толерантность. Художники ближнего зарубежья в коллекции Томского областного художественного музея». Конечно, можно было проще назвать. Например, «Искусство объединяет». Или «Соседи». Но «толерантность» не просто модное слово, в нем заложена и «терпимость», и «способность установить и сохранить общность с людьми, отличающимися от нас в каком-либо отношении». «Установить и сохранить» – в этом мы с Татьяной Микуцкой и видели свою задачу. Мы не скрывали, что проект замешан на ностальгии. При этом боялись, что нас обвинят в имперских амбициях. Нам же хотелось напомнить всем о дружбе, которая объединяла и роднила разные народы. Неслучайно для обложки каталога мы выбрали картину Лаймдота Мурниека, на которой солнце и круг деревьев как символы единения и дружбы. К счастью, нашу идею поддержали Фонд Форда и некоммерческая организация Единство журналистики и культуры, и проект был реализован в прошлом году. Выставка «Искусство за толерантность» открылась в Томске накануне Дня народного единства.
Картины наверх! «Весна в Таллиннском яхт-клубе» Рейна Таммика оказалась не просто большим полотном, а огромным – эстонский гиперелиазм не проходил в дверные проемы. Пришлось открывать окно и через улицу выносить картину из фондохранилища. Это рискованно и, если честно, не положено по инструкции. Но хранитель вынуждена была согласиться – другим путем нельзя было доставить произведение на выставку. – Два парня наверх, трое внизу, остальные распределяйтесь по лестничным маршам. Картины брать только за подрамники и нести к себе лицом. Осторожно с рамами. Они старые и могут рассыпаться, – командовала Татьяна Микуцкая добровольцами из числа студентов факультета журналистики ТГУ. «Родину, край родной» Гиви Тоидзе несли сразу три сильных парня. В две пары рук доставляли на третий этаж «Далекое – Близкое» Джемы Скулме, «Утро в шашлычной. Перед праздником» Тогрула Нариманбекова, «Народное гуляние» Антона Шепы. После «Портрета скрипача А. Катилюса» Софии Вейверите «Четыре пророка» Бахыта Бапишева и «Идолы» Николая Шина показались ребятам просто пушинкой. За три часа из запасников Томского областного художественного музея были подняты около 80 произведений художников из стран ближнего зарубежья. Студенты, не охочие до физических упражнений, если того не требует необходимость, старательно выполняли указания музейщиков. За исключением одного – полотно полагалось нести тыльной стороной к себе, а они разворачивали лицом к себе, чтобы успеть разглядеть сюжет и фамилию. Фамилии для них были незнакомые. А я каждой картине могла бы сказать и даже пропеть: «Два года ты мне снилась, а встретилась сейчас…». До того, как наступил момент монтажа выставки, все произведения художников ближнего зарубежья я видела только на снимках Михаила Уразова. С ними, как с паспортом, и ездила по бывшим республикам. – Девочки, доверяю вам Вахтанга Адвадзе, заслуженного художника Грузии, несите осторожно, а то барашки разбегутся, – шутила я, передавая Клаве и Аленке типичный соцреализм: фронтовик пришел в гости к пастухам. Адвадзе писал то, что сам испытал. В 1939-м молодой грузин приехал в Москву и поступил в Суриковку. А тут началась финская война. Ушел в Красную Армию. Потом Великая Отечественная. Дошел до Вены. В городе вальсов закружила его любовь. В победном 45-м привез в родной Тбилиси русскую красавицу. После окончания Академии художеств в Тбилиси преподавал в Ростове-на-Дону. Там и сын его родился, тоже ставший впоследствии художником. Все эти сведения, полученные от сына Адвадзе, я скороговоркой рассказывала Евгению, который в паре со мной носил картины. – Владимиру Вахтанговичу звонила уже после войны в Южной Осетии. Надо было уточнить дату смерти его отца. Боялась звонить. Думала, вежливо откажет. А он так душевно откликнулся! «Мы все равно русских любим. Столько лет дружили! Как забыть, да»?! Говорил, будто за стол приглашал, чтобы тост за дружбу поднять.
Родина-мать еще зовет! «У хороших мемуаров всегда есть второй сюжет», – писал Сергей Довлатов. Если допустить, что произведения художников – это живописные мемуары, то второй сюжет у этой выставки – история о том, как я искала «своих» художников. Когда в моих руках оказался полный список из 62 фамилий, поняла, что к поискам придется привлекать друзей и знакомых. В Тбилиси мне помогала театровед Мака Васадзе. В Баку – завлит Русского драматического театра Валентина Резникова. В Ереване – заслуженный артист Армении Роберт Акопян и художник Ереванского русского драматического театра Артур Арутюнян. В Кишиневе – журналист Ольга Ляхова. В Таллинне содействие оказала заместитель министра культуры Анне Ли-Реймаа, а в Бишкеке – депутат Киргизского парламента Кабай Карабеков. То, с какой готовностью откликались и помогали мне в разных странах, убеждало меня в том, что если проект и пронизан идеологией, то это идеология дружбы. Язык искусства и дружбы понимали везде. И в Таллинне, куда приехала сразу после того, как установили Крест Свободы. И в Киеве в самый разгар газовой войны. И тем более в Грузии. За три месяца до войны в Южной Осетии искусствовед Тбилисской академии художеств Нино Заалишвили, пополнившая мои данные о художниках из Цхинвали Хсаре Гасиеве и Нодаре Абаеве, сказала замечательную фразу: «Они наши братья – по крови и духу. И вообще, у художников одна родина – искусство».
В Тбилиси был положен первый стежок в сшивании некогда разорванного художественного пространства. Координаты художников – Джемали Кухалашвили, Гиви Тоидзе и Зюлейки Бажбеук-Меликова (Меликян) мне дали в Министерстве культуры Грузии. Тая Пайчадзе, которая курирует музеи, очень удивлялась, что в далеком Томске интересуются живописью грузинских художников, а при расставании призналась, что в ее кабинете уже пять лет не звучала русская речь. – А когда-то я часто бывал в Москве. Мы все были друзьями. Знаете, сколько я писем получал во времена Советского Союза? О-о-о! – таким восклицанием встретил меня Гиви Тоидзе, наследник знаменитой фамилии. Именем его дедушки названа улица в Тбилиси. Его дядя Ираклий – автор знаменитого плаката «Родина мать зовет!». Он встретил меня в своей мастерской с испачканными краской руками – только что от мольберта. – Нас в России очень уважали и любили, – продолжал свой бурный монолог Гиви Вахтангавич. – Мы тоже любили Россию. Без обоюдной любви ничего не родится. Я дружил с Наташей Нестеровой, Таней Назаренко, Максом Бирштейном, Игорем Обросовым. Они приезжали ко мне в Тбилиси. Это были самые лучшие, незабываемые годы. Гиви Вахтанговичу рассказала, что проделала такой долгий и непростой в политическом отношении путь, чтобы связать разорванную нить прежних культурных связей Советского Союза. Чтобы сообщить, что его картина «Родина, край родной», которая в 1984 году демонстрировалась на всесоюзной выставке «Земля и люди» в Москве, в 1989 году «переехала» в Томск, она была подарена художественному музею Министерством культуры СССР. Грузию без песен трудно себе представить. По законам грузинского многоголосья выстроена и композиция «томской» картины Тоидзы. Река, горы, башни создают особый ритм. Кажется, стоит только прислушаться, и услышишь звук пандори и быстрый темп барабана, и джигиты, что держат руки на кинжалах, начнут выкидывать коленца в танце. Этот воображаемый музыкальный спектакль развертывается в декорациях неприступных сванских башен – символа гордой и неприступной Грузии. – Я хорошо помню эту работу, – Гиви Вахтангович не скрывал радости, что «нашел» свою картину. – Это горное село Шатели. Гениальное место! Граница с Хевсури. Уголок Важа Пшавелы. Там родился его герой – Амирани. Там надо побывать, чтобы прочувствовать суровую и красивую природу, характер горцев. Картина писалась как станковый вариант монументальной фрески, которую сделал на Доме писателей в Пицунде. За фреску получил Государственную премию Шота Руставели. Вы говорите, и сейчас картина у вас висит? Как здорово! Рад, очень приятно!
Дружить будем после 19.00 Гиви Тоидзе вспомнил и замечательную творческую дачу на Сенеже, в Подмосковье, которая для многих художников Советского Союза была Меккой, неформальной академией, местом, где зарождалась дружба на всю жизнь. В моих странствиях по стране, которой уже нет на карте, тема Сенежа всплывала не раз. Украинская художница Галина Неледва рассказывала, что по вечерам на Сенеже плыла атмосфера «влюбленных дружб». На двери их студии (в Подмосковье она приезжала вместе со своим мужем Виктором Рыжих) белела записка: «Искусство — вечно, жизнь — коротка. Дружить будем после 19.00». Именно там, на Сенеже, Галина и Виктор подружились с Зурабом Нижерадзе. По его приглашению не раз гостили в Хевсуретии и Сванетии. Впечатления от одной из таких поездок и дружбы с грузинскими художниками нашли свое отражение на полотне Неледвы «Вечер в Хевсуретии». И по колориту, и по композиции эта картина напоминает картины Тоидзе. «Она так прониклась атмосферой, бытом Грузии, что грузинские художники считали ее своей», – подтвердил Виктор Рыжих. Именно к друзьям, в Хевсуретию, Галина Неледва приехала после 1986 года, после Чернобыля, после того, как умерли ее родители, чтобы залечить душевные раны. – В Сенеж все стремились. Там работать – это как дышать свежим воздухом, – признался Кадыр Беков, художник из Бишкека. – Сколько я туда ездил, всегда привозил что-то новое. Новые темы, новые взгляды. Общение с художниками разных стран, разных школ давало толчок для творчества. Я менялся после каждой поездки. Однажды в Москве проходила большая выставка известного мексиканского художника. И нас всех, кто работал на Сенеже, повезли на нее. Все были изумлены настолько, что неделю не вылезали из своих мастерских, творили. Когда комиссия из Москвы приехала смотреть работы, у всех был Тамайи. Вот это и называется здоровым влиянием. Но при этом каждый искал себя. На открытии выставки томская художница Татьяна Бельчикова, увидев портрет Зюлейки Бажбеук-Меликян рядом с ее картиной «Поэт», кинулась к нему и стала целовать: «Зюлейка! Дорогая моя, Зюлеечка, как же давно я тебя не видела»! Двух художниц из Томска и Тбилиси тоже подружил Сенеж. Даце Лапиня, художница из Риги, в телефонном разговоре призналась, что давно уже не работает так, как она работала в советский период, когда регулярно ездила на творческие дачи Союза художников СССР. «Тогда я писала большие жанровые полотна, а сейчас только натюрморты и пейзажи. Их легче продать». Даце Карловна тоже была обрадована тем, что «нашлась» ее работа, а еще больше тому, что картину увидят зрители. – Ни разу не была в Томске, но всю жизнь мечтала оказаться в вашем городе, – удивила меня Инесса Цыпина, когда я дозвонилась до Кишинева и сообщила о презентации каталога и открывшейся выставке. – Очень рада, что хотя бы своей картиной «пришла» к томичам.

На языке искусства Поиски приносили порой фантастические результаты. «Твой умерший художник – жив», – обрадовал меня Роберт Акопян, написав из Еревана в ответ на мою просьбу найти телефоны художников или их родственников. Так что еще в Томске я знала, что увижу Эдуарда Арцруняна, народного художника Армении. Хотя в списке, что передала мне Татьяна Микуцкая, против его фамилии стояло: «Умер». В один из июньских дней 2008 года в своей мастерской (она же квартира) нас встретил библейский старец – седая борода, нимб из такой же седой кудели над высоким лбом, умные глаза, обаяние и юмор, несмотря на 80 лет. В «мертвые» Арцруняна записали потому, что пять лет назад он перенес инсульт и по этой причине выпал из активной выставочной жизни. Но даже недуг не смог пригасить любовь к жизни и природный юмор, не мог заставить забыть живопись. Каждый день Наталья Ниловна, жена Эдуарда Симоновича, подкатывает его к мольберту, и он пишет. Уже не правой, а левой рукой, но пишет. Пока пишет – живет. В день нашего визита на мольберте стояло историческое полотно, героем которого был генерал Андраник. К исторической теме художник обратился сравнительно недавно. Он любил писать женщин. И на «томской» картине «Рынок в Гарни» они главные персонажи. Его женщины стирают белье, купают детей, мелят зерно – и в этом великий смысл жизни. Искусствовед Марина Степанян не раз писала, что у Арцруняна – не быт, а бытие народа. Рассказывая о своем творческом пути, Эдуард Симонович признал, что он, сын мельника, подпасок из Ленинакана, достиг вершин мастерства, потому что в Советском Союзе была создана система поддержки творческих детей – кружки, студии, художественные школы. Его путь в профессию начинался именно в студии в Ленинакане. Высшее образование он получил в Ленинграде. Что интересно, в 1949-м он приехал поступать в институт живописи, скульптуры и архитектуры им. Репина, не зная русского языка. Русский язык учил по русским песням. А потом на практике, которую проводил с рыбаками на Волге, и те угощали молодого художника из Армении стерляжьей ухой за то, что хорошо пел русские песни. А в 60-х ему пришлось писать портрет Фиделя Кастро…с себя. – Советский Союз должен был посетить Фидель, – вспоминает Эдуард Симонович. – И вот в издательство поступает заказ: надо сделать плакат о советско-кубинской дружбе к завтрашнему утру. За ночь придумать, нарисовать и напечатать. У меня было фото Фиделя. Но плохое. Какой он в жизни, не знаю. Посмотрел на себя в зеркало и подумал, что он немного на меня похож: нос, борода… И вот на фоне карты Советского Союза разместил флаг Кубы, слова: «Вива, Куба!» Утром Москва была заклеена плакатами. Потом Фидель поехал по стране, и тираж возрос. Мой гонорар тоже.
Карта исчезнувшей Родины Только оказавшись в Ереване, погуляв по его улицам и площадям, я поняла, почему такие яркие, открытые краски на картинах армянских художников, почему жанровые картины Атояна «читаются» как библейские сюжеты, почему история живет на полотнах Арцруняна, почему у Варданяна даже реализм фантастический. Любуясь азиатским пейзажем на подступах к Бишкеку, я размышляла о том, что живопись Киргизии (равно, как и Казахстана) похожа на степь в мае, когда безжизненное пространство в считанные дни превращается в цветущее и благоухающее маковое поле. В том смысле, что искусство писать маслом появилось в этой стране «в одночасье» – в 30-х годах ХХ века. До этого у кочевого народа не было такой традиции. Поэтому без влияния русской школы живописи не обошлось. Как и без жизнеутверждающего реализма социалистического строительства. С этого художественного течения и началась живопись Киргизии. На берегу Балтийского моря почувствовала каждой клеточкой, почему все работы художников Эстонии, Латвии, Литвы проникнуты духом свободы. Соседство с «окном в Европу», свободолюбивая стихия сообщала такой же дух и произведениям прибалтийских художников. Коллекция их работ в собрании Томского художественного музея самая большая – 17 имен. И каких имен! Аугустинас Савицкас, патриарх литовской живописи, член-корреспондент Академии художеств СССР, лауреат Государственной премии, обладатель золотого меча и щита Литвы, высшей награды республики, в творчестве. Лаймдот Мурниек, заслуженный деятель искусств Латвийской ССР, в 1978 году выставлялся в Токио вместе с Марком Шагалом. София Вейверите, народный художник Литвы, лауреат Государственной премии Литвы, за свое многолетнее творчество была награждена Крестом Командора ордена Гедеминаса. Название работы Джемы Скулме, председателя Союза художников Латвии, «Далекое – Близкое» в контексте проекта звучит символично. Однако начало коллекции художников из бывших республик положили работы Тогрула Нариманбекова. – Когда стало ясно, что советская живопись без произведений, написанных в союзных республиках, неполна, то мы обратились в Министерство культуры СССР с просьбой помочь нам укомплектовать наши фонды лучшими произведениями, – поясняла мне Татьяна Микуцкая, соавтор проекта. – Решили начать с Нариманбекова. Почему с него? В Томской области с начала 60-х живет много нефтяников из Азербайджана. Люди этой профессии были интересны и нашим художникам и азербайджанским. А самой крупной фигурой среди живописцев того времени был Торгул Нариманбеков. Это Ренато Гуттузо и Пикассо «в одном флаконе». Все журналы писали о его творчестве, о том, как он делал фрески при огромном стечении народа. Когда в Москве проходила персональная выставка Нариманбекова, мы обратился к нему с просьбой продать работу «Осенний натюрморт». Его «Утро в шашлычной» Томску уже подарило Министерство культуры СССР из своих фондов. «Осенний натюрморт» с гранатом, символом плодородия и большой семьи, Нариманбеков продал, а еще пять работ подарил музею. Такой широкий человек!
К сожалению, Нариманбекова в Баку не застала. Когда я прилетела в столицу Азербайджана, Тогрул Фарманович улетел в Москву. Но мне удалось встретиться с Фархадом Халиловым, Фарманом Гуламовым, Эльяром Алимирзоевым. Их работы, как и картины Надира Касумова, Ибрагима Рзаева, Асима Самедова, Талята Шихалиева, хранятся в Томске. И это тоже были незабываемые встречи. Из Баку я уезжала не только с новыми сведениями для каталога, не только с замечательными интервью в диктофоне, но и с новой картиной для музея. Это был дар художницы Инны Костиной. Она помогала мне вместе с Валей Резниковой и так прониклась идеей толерантности, что захотела умножить коллекцию Томского художественного музея.

Фотогалерея

Комментарии