Кому аплодируют зрители

Откройте любую газету или журнал, включите телевизор, радиоприемник, о чем бы ни велась речь, через какое-то мгновение вы обязательно натолкнетесь на слово «кризис». Действительно - кризис, тут возразить нечего. Государства и граждане затягивают пояса, привыкая к неприятному режиму вынужденной экономии. Но вот вопрос - на чем экономить? Что можно посчитать менее насущным из насущных человеческих нужд? Вопрос трудный и в конце концов философский. Каждый отвечает на него в меру своего понимания не одной лишь финансовой ситуации, но и основополагающих принципов человеческого бытия. К сожалению, жертвой государственной бережливости чаще всего становится культура. Вот и у Гоголя в бессмертном его «Ревизоре» Лука Лукич Хлопов, смотритель училищ, безропотнейший из чиновников, самим делом, к которому приставлен, низведен в разряд лиц незначительных. Но что вспоминать Гоголя. И сегодня на словах все вроде бы радеют о художественном просвещении народном, а на деле его-то и стараются обделить, даже в дни процветания. А уж если кризис - о чем разговор. Жесткая формула древних «хлеба и зрелищ» в современном, планирующем бюджет, сознании распалась на две совершенно неравноценные части. Хлеб - да, о нем надо заботиться, иначе можно утратить доверие подданных. А вот зрелища разумнее отложить до поры, когда хлеба будет в избытке. Пока же поживем наедине с телевизором.

На первый взгляд -вроде бы есть тут резон. Вот и народ пословицей такую философию поддержал: «Не до жиру, быть бы живу». Но ведь как трактовать. Духовные потребности, изначально нам данные - что это? «Жир»? Или неотъемлемая сущность человеческой жизни? Не случайно даже предки наши, которые еще в шкурах ходили, на стенах пещер гениальные рисунки оставили. Зачем? Ну, охотились бы себе, убивали зверя, чтобы насытиться. До творчества ли им было в их суровой реальности? Знаю, ученые все объясняют вполне прагматически, ритуалами, связанными с удачей на охоте и.т.д, и.т.п. Но когда видишь воочию совершенство этих рисунков и ощущаешь пробившуюся сквозь темные массивы времени их живую энергию, невольно испытываешь странное единение с художником. Будто нет между нами этих трудных ступеней цивилизации, будто мы одинаково можем чувствовать и выражать гармонии мироздания. Да нет, не борьба за физическое выживание, а что-то иное, высшее в пещерных художниках подсказало им эти образы. Чтобы так видеть мир и так его рисовать, нужна не только техническая сноровка руки, но - проснувшаяся душа, продиктовавшая особенную, высшую, стратегию человеческого выживания.

А что же теперь? Неужели после дневной «охоты» (кто в офисе, кто за прилавком, кто где-то еще) нам ничего, кроме полного холодильника, больше не надо? Тогда, действительно, пусть экономят на чем угодно...

Однако стоит оказатьсяв каком-нибудь городе на каком-нибудь фестивале, как в очередной раз убеждаешься, что даже в самые трудные времена (а сколько их было на нашем веку) люди хотят остаться людьми. Полные зрительные залы. Билеты раскуплены заранее (некоторые, экономя на «хлебе», копили деньги целый год, будто на праздник). Публика стоя (это уже, кажется, вошло в повсеместную фестивальную норму) аплодирует актерам. Аплодирует долго, искренне, будто хочет еще немного побыть в атмосфере той особенной радостной общности, которую позволяет ощутить хороший спектакль. И вот тут непременно надо сказать, что эти долгие, дружные аплодисменты не целиком принадлежит актерам. В них есть неосознанная возможно, но серьезная доля для тех, кто организовал фестиваль, профинансировал его, поддержал. Проявил уважение к культурным запросам граждан, понял их в чем-то самом существенном, но далеко не для всех очевидном. Аплодируя, зрители не на словах, а самим своим поведением одобряют культурную стратегию руководителей города. И не требуется никаких социологических опросов, лукавых телевизионных рейтингов, чтобы понять истинные настроения и потребности общества.

А теперь - о Международном театральном фестивале Белая Вежа, что ежегодно проходит в белорусском Бресте. Кризис кризисом, но и на этот раз больше недели город с удовольствием жил фестивалем. Конечно, кризис не мог не сказаться. Всегда насыщенная и большая программа детских театров оказалась ужатой, ведь здание брестского Кукольного театра, закрытое недавно на реконструкцию, по финансовым обстоятельствам из нее пока так и не вышло. Не приехал кое-кто из объявленных в афише участников - в их странах тоже кризис, а дорога из Венесуэлы или Нигерии, например, и в хорошие-то времена требует серьезного поиска средств. Упростились и некие мелочи. Вот пакеты с буклетами и прочей печатной продукцией были уже не глянцевыми, а из простой бумаги. И в них уже не было традиционных маек с логотипом фестиваля. Пустяки. Такая видимая экономия переносится легко, с юмором. Между прочим, она позволяет почувствовать, что трудности у организаторов были, но тем не менее все состоялось. А ведь сам факт преодоления - уже повод для подлинной гордости.

В главном же все было как всегда. Несколько спектаклей в день. По утрам - обсуждения, со спорами, что замечательно. Иногда - с обидами тех, кого в пылу полемики чуть больнее задели. Нормальная фестивальная жизнь. И до самого конца, как в хорошем детективе, сохранялась тайна - кому какой приз присудят. Члены жюри с непроницаемыми лицами порой заглядывали на обсуждения. Так, вроде бы из любопытства. Ведь они - независимы. А если зависимы, то, конечно же, не от мнения критиков. Наивные игры взрослых серьезных людей, без чего не обходится ни один фестиваль.

Конкуренция была не столько большая, сколько сложная: уж слишком пестрой оказалась афиша. Соревновались не просто спектакли, но спектакли разные по самой своей театральной природе. Вот тактичный и в то же время жесткий, горький спектакль Театра Белорусской Армии по пьесе Алексея Дударева «Не покидай меня», основанной на реальных событиях минувшей войны, а вот - антрепризная по сути своей работа Молодежного театра Литвы, показавшего «Кладбищенский клуб» Айвена Менчела в постановке Альгердиса Латенаса. Вот - построенная целиком на непосредственном общении актеров со зрительным залом, психологически тонкая «Исповедь» Барзу Абдураззакова, показанная Русским драматическим театром имени Маяковского из Душанбе (я уже писала об этом спектакле в «Иных берегах», №2, 2009 год). А вот - усложненный по языку, объединивший единым сюжетом актеров и кукол, спектакль театра MOASER из Ирана, в основе которого - новелла Габриэля Гарсиа Маркеса про деревенские злоключения ангела, повредившего крылья. Диапазон, согласитесь...

Больше, чем обычно, приехало работ, которые можно объединить мало что говорящим, но единственно соответствующим термином «спектакли без слов». Разные по природе своей (от современного балета, до кукол, от пластического гротеска до притчи) они отказывались от вербального общения со зрителем, даже когда в основе спектакля лежал известный литературный сюжет. Так театр Николи из Кракова показал «драму без слов с элементами пантомимы и цирка» по мотивам «Лолиты» Набокова, а Ереванская театральная группа - пластический вариант знаменитых «Служанок».

На этот раз у Белой Вежи был явный гоголевский акцент, естественный в юбилейный для классика год. «Женихи» (то есть «Женитьба», но под ее первым черновым названием) Национального академического театра имени Горького (Минск), «Панночка» Нины Садур Московского областного драматического театра, «Ревизор» Гомельского драматического театра, «Записки сумасшедшего» - моноспектакль Бакинского камерного театра, «Ссора» (по повести «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем») - независимый театральный проект Всеволода Чубенко (Вологда), и, наконец, саундрама Владимира Панкова «Гоголь. Вечера. Часть I» (Центр имени В.Э. Мейерхольда, Москва).

Вот этот спектакль, вызвавший мнения разные, и получил «Гран-при», то есть главный приз фестиваля. Конечно, решение жюри - это решение жюри. Его надо принять с уважением. Но, с другой стороны, - «чины людьми даются, а люди могут обмануться». Впрочем, так же точно могу обманываться и я. Но все же выскажу мнение, не вполне совпадающее с решением уважаемого жюри.

Безусловно, работа Панкова серьезна по замыслу и, конечно же, амбициозна в тенденции. Если, мол, и не новейшее слово в театральном искусстве, то во всяком случае поиск, к нему приближающий.

Конечно, мысль Панкова соединить литературу (повесть Гоголя «Майская ночь, или Утопленница») и музыку, причем музыку и классическую (Чайковский, Римский-Корсаков), и украинскую народную (правда не «от земли», а в сегодняшней обработке) - отнюдь не нова. Идея всяческих «миксов», тем более литературно-музыкальных давно возникала в режиссерском сознании, и вторая половина минувшего века была достаточно щедра на очень разные (часто - удачные) поиски в таком направлении. Потому особенно интересно было увидеть, что сегодня предложит театр, обратившийся к этой модели. Ради чего она ему оказалась нужна.

Начало спектакля заставляет поверить в серьезность режиссерских намерений. Сценическая реальность возникает из тишины и из тьмы. Усиливающийся постепенно свет. Музыка. И незнакомые слова, как элемент обиходного языка, на котором говорили прототипы гоголевских персонажей. К программке даже приложен небольшой словарь. Впрочем, и на сцене непонятному слову тут же дается перевод. Слова перекидываются от одного актера другому, будто теннисный мяч. «В начале было слово», и сценический мир, обретя язык, оживает. Возникает быт, житейские повадки, интонации. Начинают обозначаться отдельные человеческие типы. Казаки садятся за стол на плотно набитые мешки, лупят яйца, пьют горилку. Поют.

Интересно? Но пока только лишь для ума, который откликается на рациональную составляющую замысла. Чтобы включились чувства, необходимо что-то еще, какая-то живая, настоящая плоть, ради которой и стоило тревожить такие серьезные художественные пласты. Растворяя тексты Гоголя в той среде, из которой они и вышли, заставляя зрительно и акустически возникнуть из небытия яркий, особенный мир то ли казаков, то ли селян, режиссер делает ответственный шаг. А называя спектакль «саундрамой», он обещает какой-то особенный способ слияния разнородных художественных элементов в единое целое. Звук и слово должны вроде бы вступить в отношения, усиливающие и меняющие воздействие каждого. Иначе - зачем?

Наши братья западные славяне прекрасно распоряжаются собственным фольклорным богатством. Подобно культурам Латинской Америки они находят в нем творческую энергию для остро современных поисков в самых разных областях искусства. Литература, музыка, театр, архитектура, изобразительные искусства - охотно черпают из этих богатейших источников. У нас, к сожалению, иначе. Мы все рубим и рубим окно в Европу, все боимся отстать от того общепринятого стандарта, который якобы дает право войти в элитарный клуб мирового художественного авангарда. И - пренебрегаем собственными изначальными, народными традициями. Это во многом идет от мертвых, долго навязываемых форм фольклорного официоза, которым нас перекормили в советские годы. Но есть причины и более глубокие, застарелые. Впрочем, не о них тут речь.

В свете подобных размышлений спектакль Панкова, вводящий в современную художественную реальность в качестве одного из основных элементов фольклор, заслуживает всяческой поддержки. Это, действительно, направление актуальное, смыкающееся с процессами, идущими сегодня в самых разных субкультурах. Но если замысел вызывает интерес и симпатию, то его реализация очень скоро разочаровывает. Обнажается некий конфликт, влияющий на природу спектакля сильнее, чем серьезные художественные идеи постановщика. Конфликт между профессионализмом музыкальной части спектакля и его литературной основой. Если все, что относится к саунд (в том числе замечательно переданные и расширяющие пространство спектакля звуки среды - собачий лай, например) - сделано на очень достойном уровне, то принадлежащее драме - подмято и скомкано. Хороший певец - еще не значит хороший актер, поставленный певческий голос не гарантирует отчетливого произнесения не положенного на музыку слова. Большую часть текста просто нельзя разобрать, а звучащая слишком громко музыка подавляет и без того робкие попытки актеров пробиться с текстами к зрителю. Рудый Панько, рассказчик, сидящий сбоку сцены, тоже напрасно произносит подобающий по сюжету гоголевский текст. Его не слышно. В результате текст это только набор звуков. Он тоже - саунд. Слово не опознается как носитель какого-то смысла.

Но это - не самое главное. Главное, как мне кажется, авторы спектакля сузили художественную цель проекта. Им не удалось вызвать на сцену те мощные, древние художественные и духовные силы, которые спрятаны в народном искусстве. Те самые, что своим вторжением изменили язык многих современных искусств. В том числе - и тот, на котором сегодня «говорит» режиссура. В одном лишь эпизоде, когда Панночка умоляет найти ее мачеху, на сцену вдруг ворвалась какая-то неведомая, темная, преображающая пространство спектакля сила. Будто на записанной фреске открылось оконце, ведущее к подлиннику. Но это лишь миг. В основном же - стилизованный, подпорченный неотчетливой мелодекламацией, концерт. Хороший, но...

Но ведь не такое задумывалось. И не такое было должно получиться. Конечно, можно сослаться на сложности фестивального проката спектакля, особенно такого технически сложного. Но не слишком ли часто звучат сегодня подобные ссылки. И что мне, зрителю, за дело до этих закулисных проблем? Я вижу то, что мне показали. И тут невольно приходит на память, как Анатолий Васильев, столкнувшись на гастрольных спектаклях своего «Серсо» с явной потерей художественного качества, специально выстроил павильон, повторяющий Малую сцену Таганки, возил его на гастроли, и в нем играл свой спектакль. Это - об ответственности перед самим собой и об уважении к публике...

Приз за лучший спектакль получил «Ревизор» Гомельского областного драматического театра, в отличие от экспериментально ориентированного полотна Панкова, спектакль сугубо традиционный. Бесконечно далекий от попыток взбодрить текст Гоголя современными сценическими «находками», обострить его неожиданными переосмыслениями или остранить мистическими мотивами. Режиссер Лидия Монакова будто подавила в своем сознании накопившиеся за полтора с лишним века нашептывания теоретиков, подсказки коллег и увидела себя в ситуации «автор вчера принес нам новую пьесу»...

Полумрак, тревожная атмосфера надвигающегося события. Сквозь ночь провинциального города квартальные надзиратели ведут чиновников на тайное совещание к городничему. Вот, перепуганные, они рядком сидят, словно на скамье подсудимых, в ожидании каких-то, очевидно, грозных известий. Так начинается спектакль. И это, пожалуй, единственная вольность, которую позволяет себе режиссер. Все остальное - как у Гоголя, с полнейшей покорностью, абсолютным доверием. Мол, если автор великий классик, а его комедия действительно гениальна, то должна же она уметь сама за себя постоять. Лишь бы ей не мешали. Сегодня такая режиссерская логика непопулярна, она воспринимается как нечто позавчерашнее. Теперь большинство классических пьес ставится с откровенным неверием в их собственные силы. Театр постоянно занимается воскрешением текстов из мертвых, применяя мощные заговоры и самые новейшие снадобья. Сколько «Ревизоров» я видела, где разгул режиссерской фантазии вызывал изумленное восхищение. И спектакли эти имели нешуточный успех, у критиков - особенно. Но только вот Гоголь был вроде бы тут не при чем, и не ему этот успех на самом деле принадлежал. Это был успех талантливых манипуляторов, а не того, чьей пьесой так эффектно манипулировали. Без их помощи у нее, казалось, не хватило бы сегодняшних сил, чтобы удержать внимание нового зрителя. Много видела я и других спектаклей, тех, что ставились под девизом бережного отношения к классике. Чаще всего они выглядели вынутыми из музейных хранилищ, были затхлыми, словно изъеденными мышами. Гомельский спектакль по своей тенденции вроде бы должен был неминуемо подпасть под эту нудную категорию. Но удивительно - с первой же фразы Антона Антоновича, с этого хрестоматийного: «Я пригласил вас, господа...» - со сцены в зал непонятно как, почему устремились живые, совсем сегодняшние токи. Гоголевское изначальное и на все времена суждение о жизни вдруг и без всяких видимых театральных усилий обернулось острой, конкретно нынешней правдой. И зритель (надо отдать должное его замечательной чуткости), пораженный отсутствием дистанции между собой, своей жизнью и тем, что происходит на сцене, как-то недоуменно затаился, будто не узнавал привычной «игры в классиков», к которой заранее был готов. В то же время что-то истинно гоголевское (возможно это и был пресловутый «смех сквозь слезы») чудилось в интонации, с которой звучал знакомый со школьных дней текст. Я невольно поймала себя на том, что слежу за персонажами и событиями так, будто впервые столкнулась с пьесой. И при всей их дремучей российской неидеальности, мне почему-то тревожно и больно за выставленных в ней на осмеяние людей. И мне определенно жаль Городничего, хотя умом понимаю, что финал свой он заслужил. Автор в этом спектакле выступал не как строгий судья, а как мудрый снисходительный исповедник, печально взирающий на людские грехи.

В счастливо найденной интонации, которую сразу же задал спектаклю тонко, мягко и вместе с тем психологически ярко играющий Городничего Алексей Бычков (он вполне заслуженно получил приз за лучшую роль), очевидно и заключался секрет спектакля. И я опять вспомнила виденных «Ревизоров». И вдруг поняла, что во многих из них энергия современных режиссерских приемов прикрывала традиционно вчерашнее звучание текста. По сравнению с остротой внешнего решения и кардинальностью смысловых переакцентировок, речь актеров была архаична, как архаичен почерк в письмах чужого времени. На этот раз театру удалось найти источник обновления не за пределами текста, а именно в нем. И это - важный урок гомельского спектакля.

Интересен Хлестаков в исполнении Сергея Юревича. Не так чтобы очень молод. Франтоват. Эксцентричен. Его пластика смела, неожиданна. Его поведение и реакция на поведение других - непредсказуемы. Он легкой вертлявой щепкой плывет в могучем потоке жизни, и в этом парадоксальная его независимость от более мелких воздействий действительности. В отлаженную систему государственного устройства, в сложившуюся чиновничью иерархию он вторгается как «беззаконная комета» в круг «рассчитанных светил». Абсолютное его легкомыслие сталкивается с абсолютной же серьезностью ситуации, в которую течением жизни его занесло. И читается одна из навязчивых антитез Гоголя - люди, послушно живущие по установленным правилам, и импровизаторы, спонтанно выходящие за рамки этих правил, а потому способные обыграть даже вполне устойчивую систему. Да, в Хлестакове ничего не было от важного чиновника из Петербурга, но именно поэтому-то его так безоговорочно за него и приняли. Сама возможность такого явления не входила в расчет опытного, но традиционным опытом, Городничего.

Однако, восторги не стоит преувеличивать. Как это часто бывает в нестоличных театрах, обреченных на нестоличное же финансирование, сценическая обстановка не поддерживает, а напротив своей устаревшей поддельностью роняет спектакль. Вот и здесь, к сожалению, нечто подобное произошло. И уж совсем лишними с их наивной символикой оказались откровенно бутафорские колокола, нависшие над сценой. Зачем, ведь актеры и без них все, что нужно, сыграли.

Приехали на фестиваль и студенческие спектакли. Один был из Екатеринбурга, другой - минский. Два театральных педагога продемонстрировали свой ответ на постоянный вопрос: чему и как должно учить студентов. Готовить ли их для неведомого сегодня будущего театра или же - помочь как можно безболезненнее вписаться в театр существующий. Екатеринбургский театральный институт показал лихо закрученный детектив «Ловушка», обошедший многие сцены. Уже сам выбор пьесы сказал о многом. Но ведь и при постановке ее режиссер-педагог Екатерина Царегородцева не потребовала от своих учеников ничего, выходящего за пределы стандартного существования по законам сегодняшней антрепризы. Пластические группы девушек, перебивающих пусть облегченно детективное, но все же психологическое движение основных образов. Явно гламурный налет на всем, что происходит на сцене. И, увы, уже проявившаяся поверхностность актерской игры, очевидно порожденная самой неглубокой сущностью играемых образов. Конечно, можно и нужно в процессе учебы пробовать всякое. Но ехать с этим спектаклем на фестиваль, значит считать его своим достижением...

Виталий Котовицкий, режиссер-педагог из Белорусской Академии Искусств, выбрал для студентов «Эвридику» Ануя, очень трудную, не совпадающую с современной сценической модой пьесу. И заставил совсем еще начинающих актеров играть в пустом пространстве, практически без вещной поддержки. Только две гитары и чемоданы (действие происходит на вокзале), выступающие то в своем бытовом значении, то становящиеся условной образной силой спектакля. В этих и для более опытных актеров не простых условиях, еще более усугубленных обилием сложного текста (интеллектуальная драма!), студенты сумели проявить множество ценнейших своих умений-способностей. Прежде всего - не лгать ни словом, ни телом. В самих себе находить запас выразительности, способный выдержать испытание долгим спектаклем. Режиссер не просто достиг высокого педагогического результата, он поставил законченный, сильный спектакль, не помешав своей режиссурой (такое это часто случается в учебных работах) свободному проявлению актерских личностей. Впрочем, и сам выбор пьесы, необходимость пройти через ее философские мысли, неприземленные чувства, соприкоснуться с идеями уровня неповседневного - удачный педагогический шаг. Он позволил студентам не только подняться в профессии, но еще и приобрести бесценный интеллектуальный и нравственный опыт...

И наконец о том, что мне нравится на фестивале Белая Вежа, наверное, больше всего. Уличные спектакли. Они здесь существуют не сами по себе, как некий шлейф, а входят в основную программу, на равных соревнуются со своими «одомашненными» собратьями. На одном из фестивалей именно уличный «Вишневый сад» театра Воскресенье из Львова, поставленный Федоришиным, получил Гран-при, обойдя многих серьезных конкурентов. Именно спектакли, играемые на главной площади Бреста, придают демократический размах театральному празднику. Именно здесь, на площади, под открытым вечерним небом, яснее всего обнаруживает себя потребность не только «продвинутых зрителей», давно открывших для себя дорогу в театр, а огромной, разноликой, разновозрастной человеческой массы в совместном созерцании театральной игры. Стоит хотя бы только один раз увидеть это плотное, в несколько рядов, людское кольцо, окружившее площадь. Сосредоточенных стариков, которым не так-то легко, наверное, выстоять долгое время спектакля. Неугомонных мальчишек, которые хотят проникнуть за ограду, поближе к событиям, и бдительные милиционеры то и дело отгоняют их от опасных пиротехнических заготовок и змеящихся электрических кабелей. Молодых матерей с тяжелыми малышами на руках. Увидеть и серьезно задуматься о природе наших отношений с театральным искусством. О странных силах, до сих пор окончательно не ведомых нам, заключенных в древнем и постоянно обновляющемся искусстве театра. Здесь, на площади, под звездами, в ярком кругу, вырванном из тьмы и прохлады, происходит что-то скорее всего магическое, очищающее, и уж безусловно размыкающее пространство повседневного нашего мира. И быть может, многие из этой толпы в первый раз за долгое время поднимают голову к небу, чтобы проследить за улетающим в неизвестность огнем. В этот раз львовский театр Воскресенье показывал композицию «Встреча с Просперо», созданную по мотивам шекспировских пьес. Это было насыщенное всяческими эффектами, динамичное зрелище. В нем встретились Гамлет и Ромео, персонажи «Бури» и «Сна в летнюю ночь». Зло и добро сталкивались в беспощадной, поднятой на ходули, одетой в яркие костюмы, освещенной множеством причудливых фейерверков борьбе. Это был спектакль смелых мазков и больших форм. Словом, серьезный уличный театр во всеоружии его выразительных возможностей.

Неожиданным, но и вполне логичным оказалось решение хозяина фестиваля, Брестского академического театра драмы, тоже выйти на площадь. И не с приспособленным для этого выхода вариантом какого-то из своих репертуарных спектаклей, а с новой, специально уличной постановкой. «Сны о Дон Кихоте» она называлась и основывалась на великом романе Сервантеса, на той его линии, что связана была с мечтой рыцаря о Дульсинее и борьбой за нее. Выбор очень удачный, позволяющий увлечь зрителя не только обязательной для площади зрелищностью, но и благородным высоким смыслом. Постановку взял на себя сам Александр Козак, генеральный директор и художественный руководитель театра. Первый блин, на мой взгляд, комом не оказался. Конечно, актеры, впервые вставшие на ходули, очутившиеся в центре огромного пространства, в окружении множества зрителей, будто слившихся в единую плоть, чувствовали себя не всегда уверенно. Конечно, пиротехническое оснащение было беднее, чем у Федоришина (он-то постепенно накапливал и технические средства, и опыт работы с ними). Не все петарды выстреливали, не все огни загорались. Зато спектакль обнаружил другие, неожиданные (для меня, во всяком случае) возможности уличного театра. Его психологическую читаемость зрителем. Как ни странно, тонкие оттенки игры, невольно привнесенные на площадь актерами театра изначально не площадного, оказались восприняты и оценены публикой. Расширившееся пространство сыграло парадоксальную роль увеличительного стекла, будто приблизившего актеров к зрителям. Оттенки мимики, пластики, казалось бы, камерные, не утратив тонкости, приобрели масштабность. И замечательно серьезный, упрямо стремящийся к цели, такой вдруг сегодняшний мальчишка - Дон Кихот тронул своей историей зрителей, особенно совсем юных девочек, для которых как раз и было так важно увидеть проявления высокой, страдающей рыцарской любви. Художественная миссия театра здесь вполне совпала с миссией нравственной. И площадь, не спешащая расходиться в финале, аплодировавшая упорно актерам, и на этот раз (вернее именно на этот раз - особенно) аплодировала еще и тем, кто не пожалел средств и усилий, чтобы подарить радость тысячам жителей города. Знаю, звучит наивно, сентиментально, но ведь в конце концов, это же правда...

Фотогалерея

Комментарии