Его Величество Случай

Мои учителя, чьи имена я до сих пор не только сохраняю в памяти, но и с благоговением произношу – Лия Ильинична Рубинштейн, Семен Иосифович Машинский, Валерий Яковлевич Кирпотин, Виктор Антонович Богданов, Ольга Александровна Державина и другие, – всегда настаивали на том, что литературоведение – наука слишком серьезная и строгая, чтобы допускать в ней какие бы то ни было домыслы, а уж тем более фантазии. Здесь нужна система доказательств, нужны тщательно проверенные факты – только тогда сделанное тобою открытие станет ценным и расчистит путь другим ученым, которые пойдут дальше, отыщут больше и, в конце концов, литературное произведение и биография его творца станут ясны и отчетливы. Впрочем, тайны все равно не убавится – не случайно ведь к творчеству Пушкина, Гоголя, Л.Толстого, Достоевского, Чехова обращаются все новые и новые поколения, открывая что-то, по неведомым причинам упущенное прежде. А, может быть, дело в том, что каждое новое поколение способно обнаруживать в давно знакомом нечто совсем новое просто потому, что обновленным становится взгляд и неузнаваемо меняется время…

Об этом говорили они все, мои незабвенные учителя, но как-то немного неуверенно, словно смущаясь того, что совершают невольное предательство по отношению к строгой и серьезной науке. Наверное, из меня и не получился настоящий исследователь именно потому, что фантазия всегда являлась в самый неожиданный момент и уносила куда-то в неведомые дали на своих широких и далеко не всегда надежных крыльях. Ее трудно было обуздать, хотя я ясно понимала, что она-то и придает «несерьезный», почти авантюрный дух тому, о чем ты пишешь. Но как уйти от соблазна? Как не поддаться ему, если твердо знаешь: все то, что можно строго документально доказать, необходимо для науки, но в каком-то смысле пресно, а вот недоказуемое манит и не отпускает. Порой целыми десятилетиями не дает покоя, заставляя искать доказательства и – так и не находить их.

Версия – вот что особенно влечет; предположение, которое можно опровергнуть, а можно и принять с некоторым допуском. Версия – движитель неограниченного ничем любопытства, полет фантазии. Ах, каким прекрасным может он быть! И совсем не больно ударяться о стену доказательств противоположного, лишь немного досадно, когда кто-то находит опровержение твоему вымыслу. Что поделаешь, если все оказалось иным… И все-таки именно версии всегда влекли меня к себе неудержимо, вызывая сладостное ощущение проникновения в иную реальность, в иное бытие…

Что ни говорите, а есть в этом какая-то тайна: в недоказуемости, в авантюрном предположении, в тех сопоставлениях и ассоциациях, которые приходят, вероятно, лишь в живущую фантазиями и мечтами голову. Осудить легко, понять – намного труднее, но дело даже не в этом, а в том, что фантазии заразительны и кто-то, поддавшись соблазну, может быть, и сможет отыскать истину или найти точное опровержение, с помощью сухих и строгих фактов доказав: это невозможно, потому что…

И станет обидно, но тревога, долго не дававшая покоя, отпустит, потому что окажется, что на самом-то деле все было совсем не так, как ты себе нафантазировал. Впрочем, с годами и десятилетиями это становится все менее и менее вероятным, потому что уходят люди, исчезают из памяти тех, кто остался, подробности их конфликтов и дискуссий, все меньше уверенности в том, что отыщутся в толще лет какие-то документальные свидетельства.

И тогда твоя фантазия пробуждается вновь…

В момент, когда эмигрантская литература стала доступна для нас и в 1988 году в журнале «Сельская молодежь» был опубликован роман неизвестного мне писателя «Девятое термидора» с предисловием академика Д.С.Лихачева, я поняла, что одним из самых любимых и почитаемых мною творцов стал отныне Марк Александрович Алданов, по словам И.А.Бунина, близко дружившего с ним и регулярно выдвигавшего Алданова на соискание Нобелевской премии, «последний джентльмен русской эмиграции».

Романы Марка Алданова, его портреты исторических фигур и современников, его публицистика завораживают и блистательной эрудицией, и высочайшей культурой, и изумительным русским языком, и плетением сюжета, и настоящей, подлинной философской глубиной и… какой-то непонятной грустью, что веет со страниц алдановской прозы. Может быть, обусловлена она тем, что в основе философии Марка Александровича Алданова лежала теория случая; он не искал единой цепи причин и следствий, где одно звено зависит от другого. Вернее, он ощущал эту цепь, но считал, что скрепление звеньев случайно. Там, где есть вероятность – есть и выбор, а человек и общество, выбирая, какие именно ценности принять за аксиомы, чаще всего ошибаются. Именно этим обусловлен ход истории, зависимостью одних причин и следствий от других, по чистой случайности с ними скрепленных. Алданов писал о трагических событиях мировой и русской истории, но ощущения трагизма нет в его книгах, потому что любой катаклизм он склонен был рассматривать как частный случай. Частный и во многом, простите за тавтологию, случайный…

Завидую тем, кто по каким-то причинам еще не прочитал книг Марка Алданова, не погрузился в его удивительный мир, в познание себя самого, потому что все, о чем Алданов писал, имеет непосредственное отношение к человеку, пытающемуся осознать самое себя – в своем отношении к миру и в отношении мира к себе. А заодно – попытаться понять истинные и ложные ценности, среди которых мы существуем. В том числе и в истории, вернее, в нашем восприятии исторических событий.

О Марке Алданове лучше всех, объемнее и с тончайшей степенью понимания и проникновения в ткань его произведений писал и пишет профессор Андрей Чернышов. Он – подлинный исследователь, в своих публикациях открывший перед читателем сложный и глубокий мир Марка Алданова, убедительно проанализировавший известные в нашей стране произведения, вызвавший своими статьями неподдельный интерес к этой уникальной личности, известность к которой пришла в эмигрантской среде после первой же зарубежной публикации, повести «Святая Елена, маленький остров» о Наполеоне в 1921 году. Михаил Осоргин написал тогда, что призывает «безоговорочно признать Алданова одним из первоклассных художников новой русской литературы». Во многом это и произошло – только не на родине писателя, о которой он тосковал, которую любил всей душой, но никогда не смог бы вернуться: в 1918 году в России вышла в свет его публицистическая работа «Армагеддон». Два собеседника, писатель и ученый (а Марк Алданов был по образованию химиком и правоведом, закончив два факультета Киевского университета), в своем диалоге пытаются восстановить общую закономерность всех революций. В «Армагеддоне» открыто говорилось, что Ленину, как и протопопу Аввакуму, свойственна ненависть к противнику и презрение к чужой мысли, а это – черта гения в одном случае и черта варвара в ста других. Книга пронизана иронией и даже язвительностью. Тираж был изъят, а Алданов вынужден был в феврале 1919 года экстренно отправиться за границу.

Но не только «Армагеддон» закрыл для писателя путь домой – у Алданова не было иллюзий относительно нового строя и нового тирана, в 1928 году он опубликовал очерк о Сталине, в котором открыто говорилось, что руки этого безграничного правителя густо залиты кровью, что он – отнюдь не ничтожество, а человек во многом выдающийся, но для человечества это значительно хуже…

Позже он написал очерк о Гитлере, который отказались публиковать в Берлине. В нем Алданов тоже отдавал должное фюреру, не считая его умалишенным и ничтожным. Отчасти и в связи с этим очерком ему пришлось уехать из Франции в Нью-Йорк, когда немецкие войска вошли в Париж…

Для того чтобы каяться и прислуживать кому бы то ни было, слишком было развито в Марке Александровиче Алданове чувство собственного достоинства.

Вот какое сохранилось воспоминание, многое, как представляется, открывающее в личности Марка Александровича. Одним из хобби писателя было коллекционирование встреч с знаменитыми современниками. Андрей Чернышов пишет: «Азартный поиск Алдановым новых знакомств с «представителями первого ранга человечества» сродни тому, как самозабвенно искал редкие экземпляры бабочек для своей коллекции Набоков. В публицистике и художественной прозе Алданова портреты выдающихся людей занимают важное место, он сравнивает их между собой и с простыми смертными, как бы пытаясь отгадать, в чем тайна их признания и славы». И вот однажды ему предложили личное знакомство с батькой Махно, о котором Алданов написал очерк. К изумлению предлагавшего это знакомство, Марк Александрович категорически отказался: «Видите ли, при знакомстве надо подать руку. А мне, все-таки, этого не хотелось бы делать…»

Чувство собственного достоинства и высокие принципы, которыми невозможно поступиться ни в какой ситуации – вот отличительные черты этого «последнего джентльмена», обладающего «проницательным умом и милой сдержанностью» (В.Набоков), «высокой культурой» (Г.Струве), «моральным обликом изумительной чистоты и благородства» (Л.Сабанеев). По воспоминаниям Л.Сабанеева, Марк Алданов вступил в масонскую ложу именно потому, что был убежден: цель ее – «делать добро из-за добра», а масонство ХХ века рассматривал как братство, призванное «уменьшать скорбь и нужду в нашем бренном мире». Он бедствовал, временами приходилось совсем туго, но Марк Алданов всегда занимался благотворительностью настолько, насколько позволяли его тяжелые материальные обстоятельства.

Скорее всего, именно эти черты Марка Алданова, о котором никто из современников никогда не сказал дурного слова (и это – в язвительной и недоброй эмигрантской среде!), легли в основу отношений с Алексеем Николаевичем Толстым, с которым поначалу они были дружны и даже довольно близки.

В письме к И.А.Бунину от 1 июня 1922 года Марк Александрович пишет: «… 3 недели тому назад я зашел к Толстому, застал у него поэта-большевика Кусикова… и узнал, что Ал.Ник. перешел в «Накануне». Я кратко ему сказал, что в наших глазах (т.е. в глазах парижан, от Вас до Керенского) он конченый человек, и ушел… Ал.Ник. говорил ерунду в довольно вызывающем тоне. Он на днях в газете «Накануне» описал в ироническом тоне, как «приехавший из Парижа писатель» (т.е. я) приходил к нему и бежал от него, услышав об его участии в «Накануне», без шляпы и трости, - так был этим потрясен. Разумеется, все это его фантазия. Вы понимаете, как сильно меня могли потрясти какие бы ни было политические идеи Алексея Николаевича; ему, разумеется, очень хочется придать своему переходу к большевикам характер сенсационного, потрясающего исторического события. Мне более-менее понятны и мотивы его литературной слащевщины: он собирается съездить в Россию и там, за полным отсутствием конкуренции, выставить свою кандидатуру на звание «первого русского писателя», который «сердцем почувствовал и осмыслил происшедшее» и т.д. как полагается».

Есть все основания думать (версия!), что подобный отзыв был известен А.Н.Толстому дословно – вряд ли Алданов не высказал в глаза писателю все то, что изложил позже в письме к И.А.Бунину. Тем более что значительно позже произошла еще одна встреча, о которой Алданов рассказал в письме к Амфитеатрову: «Кстати, об Алешке. Месяца два тому назад Бунин и я зашли вечером в кафе «Вебер» – и наткнулись на самого А.Н.Толстого (с его новой женой). Он нас увидел издали и послал записку. Бунин, суди его Бог, возобновил знакомство (правда, записка была адресована ему), а я нет – и думаю, что поступил правильно. Мы с Алексеем Толстым были когда-то на ты и года три прожили в Париже, встречаясь каждый день. Не скрою, что меня встреча с ним (т.е. на расстоянии 10 м) после пятнадцати лет взволновала. Но говорить с ним мне было бы очень тяжело, и я воздержался: остался у своего столика. Он Бунина спрашивает: «Что же, Марк меня считает подлецом?» Бунин ответил: «Что ты, что ты!» Так я с новой женой Алешки и не познакомился. Об этом инциденте было здесь много разговоров. Но, разумеется, это никак не для печати. Кажется, и Бунин сожалеет, что не поступил, как я».

Не мог Алданов считать подлецом того, кто просто решил вернуться на Родину – сохранились свидетельства того, что совершенно иначе отнесся он, например, к возвращению А.И.Куприна, осужденного едва ли не всей эмиграцией: Алданов называл его офицером, «своего лагеря не покидающим никогда, ни по каким причинам, ни при каких условиях». Ссылаясь на болезнь Куприна, Алданов утверждал: «Если и бывали у него в Москве проблески сознания, проявлять верноподданнические чувства по тамошнему образцу он не стал бы, как не стал бы и смешивать с грязью своих зарубежных друзей». Бунина, подвергнутого остракизму за посещение советского посольства во Франции, Алданов защищал в письме к Г.Струве: «Визит Бунина меня весьма огорчил, – я этого от него не скрыл. Но он стар, болен, и я очень, очень его люблю. Поэтому стараюсь не слишком его упрекать. Здесь им многие возмущаются чрезмерно. Я тоже слышал, что он уже «жалеет».

Считать подлецом человека, которому захотелось стать «первым писателем» новой России и ради этого он готов был переступить через не слишком твердые свои принципы, «усовершенствуя» в связи с положениями социалистического реализма романы «Сестры» и особенно «Восемнадцатый год»? – вряд ли это было возможно для благородного, уравновешенного, корректного Алданова. Он мог презирать «Алешку», мог язвительно говорить о нем, но «подлец» - слишком сильное слово для уст тогдашней интеллигенции.

В конце 20-начале 30-х годов Марк Алданов создал трилогию, романы «Ключ», «Бегство», «Пещера», посвященные, в отличие от прежних его произведений, современности, той близкой истории, в которой самое непосредственное участие принимали те, кто оказался в эмиграции. Одно из главных его произведений не вызвало единодушного хора похвал – близилась Вторая мировая война и события русской революции, хоть и вызывали у многих боль и отчаяние, уже не владели безраздельно мыслями русских, оказавшихся далеко от своей страны. «И все же, – пишет Андрей Чернышов, – значение трилогии Алданова трудно переоценить. Это единственное в своем роде широкое полотно, взгляд с Запада на русскую революцию, на ее предысторию («Ключ»), на вынужденное бегство многих, на тщетность попыток найти пещеру – убежище, спрятаться от чужбины-кручины». Известно, что вторая часть, «Бегство», создавалась Марком Александровичем Алдановым в полемике с Толстым – не так давно был опубликован в Советской России роман «Восемнадцатый год», и время действия романа Алданова совпадает с ним. Но прямо противоположны установки писателей: герои Толстого, любя свою Родину, принимают революцию и идут на службу новому режиму в то время, как герои Алданова, любя свою Родину, пытаются спасти ее, участвуют в контрреволюционном заговоре и бегут за границу. Причем, в стремлении спасти Россию, объединяются настолько разные люди, как бывший глава тайной полиции Сергей Федосьев, ученый-химик Александр Браун, известный адвокат Семен Кременецкий, князь Алексей Горенский, банкир Аркадий Нещеретов, совсем юный Виктор Яценко и многие, многие другие. И все они, кроме расстрелянного Горенского, оказываются в результате в «пещере» – в эмиграции, где Браун кончает с собой, а Федосьев уходит в католический монастырь… Лишь Виктору Яценко дано будет прожить долгую жизнь, стать писателем, сценаристом Голливуда (об этом – роман 50-х годов «Живи как хочешь»), все еще продолжающим осмысливать роль случая в истории и в жизни его горячо любимой страны.

Для каждого из писателей существовали, разумеется, свои ценности, свои критерии, свое отношение к истории. Но «советский граф» (как называли Толстого недавние собратья по эмиграции) слишком дорожил своим положением, своими благами. И если для Алданова важнее прочего было «работать на историю», сохраняя репутацию эмигрантского сообщества для доказательства исторической правоты тех, кто покинул Россию дабы сохранить себя, свое достоинство и свои идеалы, для Алексея Толстого все обстояло иначе.

Наверняка он следил за творчеством Алданова не менее пристально, чем следил Алданов за растущей популярностью своего недавнего друга: «Алексей Николаевич, по слухам, неразлучен с Горьким, – писал Марк Александрович Бунину, - который, должен сказать, ведет себя здесь с гораздо большим достоинством, чем Толстой и его шайка», а в другом письме сообщал, что не пошел на съезд большевистских писателей «по принципиальным мотивам», хотя ему «очень хотелось издали повидать Алешку, который приехал защищать культуру».

Оценив главную мысль романа «Бегство», ощутив всю силу и, может быть (кто знает?), доказательность полемики, Толстой ответил на трилогию Алданова в традициях не только русской, но мировой культуры – он создал весьма зашифрованную пародию на три романа, пропитанные кровью Алданова, посвященные трагедии всего его поколения. Эта пародия приобрела широчайшую известность, ее и сегодня, спустя 73 года после создания, читают и, вероятно, будут читать и впредь, потому что для своей недоброй и нечестной мысли Алексей Толстой нашел изящную, ни к чему не обязывающую форму детской сказки.

«Приключения Буратино, или Золотой ключик» – это пародия на «Ключ», «Бегство» и «Пещеру», построенная абсолютно по тому же «лекалу», что и романы Алданова; пародия, в которой писатель повествует о кукольных героях с их кукольными страстями и страданиями, с их поисками прекрасного будущего, оказывающегося на поверку кукольным театром, где все они обретают счастье и покой.

Алексей Толстой ответил былому другу на его жестокие слова, ответил зло, хотя по-своему и остроумно, развенчав его героев и их идеалы, сделав их куклами…

Вот за это можно заслужить имя подлеца!

Здесь, в этой милой детской сказке, вдохновленной, по признанию самого А.Н.Толстого, повествованием итальянского писателя Коллоди о деревянном мальчике Пиноккио, травестируются мотивы и персонажи алдановской трилогии от ключа, находящегося в воде (в романе «Ключ» Александр Браун бросает с моста в реку ключ от квартиры убитого банкира Фишера), до бегства через дверцу, скрытую за намалеванным на холсте горящим очагом (весьма иронически описанный Алдановым отъезд за границу Брауна, Федосьева и Вити Яценко), до пещеры – кукольного театра с кукольными страстями (существование в Париже Муси Клервилль и баронессы Стериан, бывшей вдовы Фишера)…

Народная мудрость о том, что «сказка ложь да в ней намек» срабатывает здесь, как представляется, в полном объеме. Можно искать и находить в текстах множество параллелей, легко намекающих на пародию и тем самым лишающих привычную с детства историю о деревянном мальчике Буратино и девочке с голубыми волосами Мальвине того очарования, которое было ей присуще тогда. Тогда, когда мы знать не знали и ведать не ведали ни о большом писателе Марке Алданове и трагедии его поколения, ни об извилистом пути «советского графа» Алексея Толстого, ни об их дружбе, ни об их разрыве…

Версия? – конечно. Вымысел? – может быть. Фантазия? – возможно. Но вот уже почти два десятилетия она не дает мне покоя, заставляя вновь и вновь перечитывать трилогию Марка Алданова, а потом перелистывать «Приключения Буратино, или Золотой ключик», испытывая чувства горечи и досады, потому что романы «Ключ», «Бегство» и «Пещера» так и не обрели на родине Алданова той популярности, которую обрести были просто обязаны. Потому что один из лучших русских писателей так и не занял своего места в нашем культурном пространстве. Кто тому виною? Да все тот же случай, который так много решает в истории… «Его Величество Случай», - как писал Алданов в одной из поистине великих своих книг «Ульмская ночь».

Комментарии