Снова Нижинский

Из всех приморских германских городов этот привлекал всегда. И не важно, что до Северного моря еще сто «речных километров». По Эльбе. «Роза ветров» – в Гамбурге, и 12 тысяч морских судов ежегодно, давно свершившийся факт. Как Фишмарк, рыбный рынок с 300-летней историей или улица красных фонарей, Рипербан, всего-то в 900-ах метрах, а экзотика. Для моряков, особенно. Даже дома «живут» морем. Один Chilihaus – конторский дом купца Соломона, 150 лет назад торговавшего тут селитрой из Чили, чего стоит: на носу не хватает лишь капитана… Перекресток «Европы», разрушенный в минувшую войну столь основательно, что следы видны и сейчас. Напоминание – старинная готическая церковь со сгоревшей и ровно наполовину рухнувшей еще при бомбежке колокольней, которую сейчас превратили в смотровую площадку со скоростным лифтом вдоль уцелевшей стены. По три евро с человека. Журналистам бесплатно. Гамбург внизу, со всех четырех сторон: порт, озеро. Причалы, реки, каналы и речушки. Не Амстердам. Город трех М, как услышал от кого-то: мостов, моряков, миллионеров.

В свободный и ганзейский Гамбург моряки «ходят», туристы плывут, едут, летят. И гигантский город-порт работает не отдыхая, как и его люд: торговцы коврами – с огромными плакатами «Купи! Скидки!» по-арабски – на почетном месте, как и «лучший в мире», со всех континентов, кофе. Верю, пробовал. Даже подносил мешки к огромной современной мельнице-кофемолке на одном из складов. Прежняя, давно отслужившая свое, словно забытый кем-то трофей, тихо стоит в сторонке. Старина. Зерна жарили уже без меня, но кофейную «пробу» новой порции элитного «Chibo» мы с хозяином снимали все же вместе. И как гостю, на «десерт», досталась еще и чашечка «Dolce», с удивительным «Lavazza Cafecrema Classiko». И снова не удивился, кофе в Гамбурге пьют с 1675 года, до сих пор имея самые большие его запасы в Германии. Для продажи, конечно. Потом, добравшись уже до стародавней Ратуши, ровно по дороге к Kunshalle, уже не удивился и неожиданному, и как-то совсем уместному тут, словно в Париже, соседству знаменитого французского скульптора Аристида Майоля с не менее известным русским танцовщиком Вацлавом Нижинским. Сейчас еще и художником. Встретились…

« Я люблю людей, которые много пишут, ибо знаю, что они есть мученики. Я люблю мучеников для Бога. Я знаю, что многие скажут, что надо писать для денег, ибо без денег нельзя жить. Я скажу со слезами на глазах, что эти люди подобны распятому Христу. Я плачу, когда слышу подобные вещи, ибо я испытан на другом. Я танцевал для денег. Я чуть не умер, ибо был переутомлен. Я был подобен лошади, которую заставляют кнутом тянуть тяжесть. Я видел ломовых, которые стегали лошадей до смерти, ибо не понимали, что лошадь не имеет силы. Лошадь упала и из зада вывалились все кишки. Я видел эту лошадь и рыдал в душе. Я хотел рыдать вслух, но понял, что люди меня примут за плаксу, а потому плакал про себя. Лошадь лежала на боку и кричала от боли. Ее крик был тихий, она плакала. Я чувствовал».

Это из «Тетрадей» Вацлава Нижинского. Из последней написанной им части – «О смерти». Его рука. Мы полностью прочтем все в середине 90-х, когда Ромола Нижинская решится их напечатать. Через много-много лет после первой и весьма неудачной публикации… Совпало, что в Париже, на кладбище Монмартра, стоя перед его могилой и глядя на уставшего, в гриме и совсем не улыбающегося, застывшего в металле Петрушку, хотелось тоже плакать. И все. А ведь были уже целые книжные тома о Нижинском: Брониславы Нижинской, Ромолы. Воспоминания Матильды Кшесинской… Господи, да кто из совсем дальних не отметился за минувшие десятилетия. Киноверсии не в счет. Вот Ричард Бакл: «Вацлав Нижинский. Новатор и любовник». Слова, письма, документы. Нет в этом только одного, самого Нижинского. Как до сих пор нет в России улицы или какого-нибудь парохода, самолета… В остальных столицах и городах иначе. Но не у нас. Есть слова, мол, без Дягилева не было бы Нижинского. Вступать в диалог бессмысленно. И вдруг, ровно через 100 лет после триумфа «Русских сезонов» в Париже, Сергея Дягилева, всех наших артистов, и его, Нижинского триумфа, снова Вацлав. Один. Как сказали бы нынешние театралы, без грима. В Германии, в Гамбурге: «Танец красок. Взгляд Нижинского и абстракция». А вдруг, еще фальшь? Биография известна до мельчайших фактов любому, кто интересовался историей балета и пересказу не подлежит… Как и душевная трагедия юного тогда танцовщика. И слава, и Его боль.

Кто бы подумал, бросив все, побегу на ближайший самолет, чтобы встретиться с Нижинским… С его миром, с его взглядом. Несколько залов. И везде Нижинский. Собственно к его картинам нужно идти не сразу. Сначала его прежний мир, потом взгляд друзей и, словно мостик – нынешнее восприятие этого мира нынешними танцовщиками. Немецкими. В этом же мемориальном зале. Спасибо балетмейстеру Джону Ноймайеру, чья коллекция – в основе вернисажа и чьи постановки в Гамбургском театре оперы и балета «воскресили» имя Нижинского для широкой публики. Июльский фестиваль «Гамбургские балетные дни» тут не в счет, отдельная история. Как и «Мир Нижинского», куда все эти годы стремился попасть Ноймайер, не только в давнем своем балете «Вацлав», поставленном на музыку Иоганна Себастьяна Баха, но и в собственных версиях «дягилевских», парижских еще времен, балетах с Нижинским. Стараюсь «отогнать» впечатление от увиденной в фойе книжки «NIJINSKY. Ballet von John Neumeier», переизданной к нынешнему юбилею «Le Ballet Russe». 100 лет ровно… Резанула в первой же наугад открытой странице подпись над двумя фотографиями: Дягилев, Дягилев и Нижинский и между ними – два характерных изображения, его, Сергея Павловича. Рисунок: то ли тушь, то ли карандаш. Не разглядел. Привлекло другое. И тут не удержались. Да, и что? А созданные на сцене образы, как считается, под нажимом и желанием Дягилева, разве менее значимы, чем другая жизнь, или многолетняя потом трагедия Нижинского? Вот где вспомнилось парижское письмо Александра Бенуа Дягилеву, написанное сразу после неудачной затеи Сергея Павловича «пробудить» Нежинского показом «Петрушки»:

- Всю ночь я затем бредил Вацлавом и видел его блаженно скорбную «умирающую» улыбку, его вовсе не мутные, очень зрячие, но все же совсем потусторонние глаза. И каким-то странным образом это ужасное видение возбуждало во мне не жалость, а зависть. Жутко и страшно смотреть на такое не от мира сего существование, но все же в нем есть большое преимущество. Вацлав просто не сознает: видит старое самое знакомое, самое близкое и прямо глубоко личное и не в силах это осознать, воспринять. И возможно, что из той далекой дали, из которой он взирает на это «свое бытие», оно ему представляется милым, ласковым, родным.

Декабрь 1928 года. Сейчас середина 2009 года. И прямо передо мной рисунок Вацлава. Помнится, в наших публикациях я видел его название: «Бог танца». Здесь: «Танцовщица». 1918/1919.Пастель. И эти веерические и цветные линии жизни или смерти? Разве абстракция?

Скорее, Восприятие. И в музейных залах, у Ноймайера, Нижинский: в танце, на бумаге, в бронзе, в гипсе, даже в фарфоре. Раскрашенный, золоченый, словно китайская игрушка, от мануфактуры Аккермана и Фритце. 1909 год, балет «Le Talisman». Иной – в десятке набросков Жана Кокто 1912 и 1913 годов. Несколько линий, тушь, перо, прозрачная бумага. Ха, а ноги, словно копыта. И кажется, не дружеский шарж, а обыкновенный рисунок. Толстая шея, низкие, словно укороченные ноги. К тому же Нижинский с толстой шеей «от Кокто», словно боксер на ринге. 1912 год. А вот иной Нижинский, в репетиционном костюме, у Валентина Хуго, в «Призраке Розы» 1912 года? Похож, не более того. И все же – Нижинский! Наконец, в фотографиях прошлого уже века. Многие известны: граф Альберт в «Жизели», 1910 год. Знакомый портрет по прежним многочисленным публикациям. Здесь оригинал, уже с авторской подписью. Париж. Под снимком, по-французски, ниже, для публики, по-немецки: «August Bert… John Neumeier. Dans collection». Или Фавн в «Послеполуденном отдыхе фавна», 1912 год. А вот и эскизы к спектаклю Льва Бакста. Остается гадать, как сумел танцовщик «передать» на сцене эти движения. Хотя, не врал же Эмиль Антуан Бурдель, «копируя» Нижинского-Арлекина в «Карнавале»… Чуть дальше, совсем иной характер – Вацлав в балете «Жар-птица». Плоско изображение, в левой руке роза, запястье правой украшено браслетом, огромная брошка, в ушах – серьги… Глаза сильно подведены. На голове что-то типа чалмы. Балетные туфли тоже с украшениями и брошками. Акварель, позолота, серебро и карандаш. Цвет костюма любопытный, лимонно-желтый. Вот бы увидеть «живьем» Нижинского именно таким, как задумал Бакст. 1909 год. А быть может эскиз так и остался эскизом?

А тут какой-то совсем чужой Нижинский, но таким увидел его знаменитый Гюстав Климт. Карандаш.

И рядом, мир тех, парижских лет и Нижинского и «Русских сезонов» в знакомых и мной прежде не виденных в оригинале, рисунках Оскара Какошки, работах того же Густава Климта и Александры Экстер, Леопольда Сюрважа, абстракциях 1914 года Владимира Баранова-Россине, 1915 года – Сони Делоне, в «Танце фламинго». Круги, дуги, все как у Нижинского. И неожиданно из этого хаоса у Делоне «появляются» вполне осознанные, да еще с характером лица. Он и Она… Спасибо музейщикам, разрешили фотографировать. Пользуюсь случаем сполна, впрочем, не нахальничая и не надоедая. Неожиданно отвлекаюсь. В зал несколько шумновато для степенной немецкой публики входит целая «делегация» очень пожилых людей с альбомами… для рисования. Быстро рассаживаются в одном из уголков зала и начинают кто как «лепить» своего Нижинского. Не будем мешать, пусть он поговорит с ними хотя бы сейчас: ведь и правда, «бог танца». Любопытства ради, приглядываюсь, что за работа «служит моделью», чтобы потом хотя бы сравнить «бронзового» Нижинского Уны Траубриджа в балете «Послеобеденный сон фавна» (1912/1913 годы) и Нижинского, каким увидели его, копируя эту работу Уны, пожилые художники. Руки, вывернутые в самых невероятных положениях, позы, сознательно плоский шаг-танец, словно сошедший с ваз Древней Греции… Смотрю и только хмыкаю – сколько альбомов сейчас в зале, столько и Нижинских. Похожих нет, хотя, казалось бы, оригинал один и изображение одно для всех. Нет. Характер уж, наверное, таков у нашего «Вацы», или обаяние, или «груз» прошедших десятилетий, что не укладывается он ни в какие рамки. Тем более, если тема для творчества – балеты Нижинского.

А многолюдие радует и удивляет. Тут Нижинский в своем костюме. Масло. Небольшая работа, а как передан характер. Чуть не сказал, танцовщик на тренировке – нет, на репетиции. А вот застывший Нижинский в камне. Тоже фавн. Но, меняется материал, не меняется восприятие Нижинского. И совсем рядом – фотография, уже упомянутая, из «Жизели». Сбоку плакат Жана Кокто для «Русских сезонов» 1911 года. Балет «Le Spectre de la Roze», «Призрак Розы». У того же Кокто есть Нижинский в «Сиамском танце» и «Ориенталиях». Первый набросок, почти копия афиши. Похоже, Кокто именно его и «приспособил» к афише, не посмотрев «Призрак Розы» на сцене. Но это лишь предположение. Через сто лет мы уже никаких подробностей не узнаем. Тут еще этюд Кокто. Опять к «Призраку розы», но уже 1912 года. Сплошная условность — нет лица, лишь обозначены линии талии и рук, правая вверх, левая – вниз. И тело. Из каких-то «барашьих» завитушек. Рядышком, другой, с прижатой к сердцу рукой. Тщательно выписан, но, как и во всех работах Кокто, тут полно условностей и… надписей. Сбоку. Вдоль рисунка. Эскиз к уже виденной нами афише. Через весь лист, по центру, надпись тушью: «Waslaw NIJINSKY», словно подпись. 1 января 1912 года. Все. КРУГ НИЖИНСКОГО СОМКНУЛСЯ.

И вот – только Нижинский. Не выдуманный, не виртуальный. Художник. И мир, каким он видел его сам. Один рисунок, другой. Огромный черный глаз, веко, «подведенное» красным цветом, из серии «Глаз». Еще одно, зрачок чуть шире. Еще. Вереница повторов. И на каждом – одна подпись: Вацлав Нижинский. Он не раз и не два будет возвращаться к одной и той же теме. Глаз. Танцовщица. А где-то просто: «Дуги. Сигменты», просто линии, из которых был мир Нижинского, таким он его видел, этот мир. Наш или свой? Тоже так и останется загадкой. Как долгие годы были для всех нас загадкой эти представленные сейчас работы. Более ста, среди других, от ровесников его, Нижинского, времени. Художников. Того же Владимира Россине-Баранова.

Несколько ступенек в зал. Линии, абстракции. Чей-то взгляд. Круги. Эллипсы. Нет, это нельзя передать словами. С маниакальной настойчивостью, месяц за месяцем будет он рисовать своих «Богов танца»: «Танцовщица». «Танцовщик». 17 год, 18-й, 19-й. А линии все закручиваются. Вихрятся, повторяются. Танцовщик. Танцовщица. БОГИ. Они и сейчас, друг за другом, словно в кордебалете. Тонкая, как в вихре линия, другая, третья. И малюсенькая балетная туфелька, как венец движения. БОГ. Часть работ без названия. Где гуашь, где восковой карандаш, где цветные карандаши. Замираю. Какое-то оцепенение. И все куда-то «уходит»: слова, перешептывания зрителей, голос экскурсовода, монотонно «вещающего», что именно хотел сказать художник Нижинский в той или иной работе. Хотел сказать… Может, просто несчастный для всех нас человек, а в своем мире, который однажды вдруг «обнаружил» и остро понял Александр Бенуа, и написал об этом в своем письме Дягилеву в декабре 1928 года, счастливый? А увиденное Нижинским в каком-то желто-зеленом цвете солнце-лицо, маска, «сотканная» на бумаге восковым мелом и карандашом, из эллипсов и линий, с глазами-кругами и розовыми усами, загнутыми вниз, с пуговкой-ртом по центру, и есть настоящий Дягилев? Ментор. Властелин. Любовник. Тиран? Не зря же, наверное, и название двойное, с пояснением. «Маска» (Портрет Дягилева). 1918 год. В мире Нижинского, где уже не было ни сцены, ни Дягилева, ни Ромолы и ее матери, ни зрителей? Ни тогда, ни сейчас, в центре Гамбурга. Как мне передать словами этот ритм, столь важный для танца, свет, этот «космос», которыми наполнены рисунки. Может это и есть эмоции, его, Нижинского? Точка. Афиши, фотографии, картины, скульптуры, весь выставочный антураж – вокруг. Он, Нижинский – в центре. Здесь, сейчас. И – НАВСЕГДА.

Фотогалерея

Комментарии