Национализм и литература

21 октября нынешнего года исполнилось бы 70 лет литературоведу, писателю, ученому, педагогу Алексею Матвеевичу Звереву (1939 - 2003). В РГГУ, где он работал на историко-филологическом факультете с первых дней создания этого учебного заведения, были устроены двухдневные научные чтения его памяти, небольшие сюжеты о Звереве подготовили телевизионный канал «Культура» и радио «Культура».

Алексей Зверев много и плодотворно занимался проблемами русской культуры за пределами России и поэтому мы решили опубликовать на страницах «Иных берегов» его лекцию, прочитанную в Леовардене (Голландия) на английском языке. Текст был записан, а затем расшифрован и переведен на русский язык его студенткой Жанной Снежницкой.

Нам кажется, что, несмотря на прошедшие годы (а лекция была прочитана в самом начале 2000-х годов), ни тема, ни пафос исследователя ничуть не устарели.

Я никогда не останавливался на теме национализма и литературы. И не только потому, что это не особенно модная, или, я бы сказал, цитируя депутата парламента, «эротичная» тема, но и потому что эти два понятия сложно совместить. Разве не напоминают нам постоянно, что художник должен быть свободен от какой бы то ни было идеологической вовлеченности? Что литература против национализма, или искусство против психологии, и что именно такой подход, такая попытка высвободить литературу из сферы идеологии есть единственно верный подход к анализу произведений прозы и поэзии. Такой подход становится все менее возможным, особенно в том пост-литературном мире, к которому принадлежу я сам.

В нашей стране, где на протяжении семидесяти лет нам постоянно внушали, что главная задача художника – пропагандировать определенные ценности, принятые системой, и служить пропагандистским идеям, естественно, сформировалось устойчивое сопротивление всем попыткам трактовать литературу как вид идеологии. Есть писатели, русские писатели, особенно среди эмигрантов, которые заслуживают особого уважения за то, что они всегда занимали твердую позицию, не допускающую вовлечения идеологии в область искусства и литературы.

Весьма показателен пример Владимира Набокова. Я должен сказать о нем несколько слов, поскольку он не просто один из лучших русских писателей двадцатого столетия, но и потому, что его фигура очень хорошо иллюстрирует тему. Дело в том, что Набоков был двуязычным писателем. На протяжении двух десятилетий, 1920-х и 1930-х годов, он писал по-русски. В 1940 году он уехал в Америку, где начал писать по-английски. Его поздние работы были написаны по-английски, и именно они принесли ему славу. Он автор «Лолиты» - книги, впервые изданной тайно и вызвавшей скандал в 1955 году. Книга была запрещена почти во всех западных странах. Ее можно было раздобыть лишь в одном парижском местечке, где продавалась независимая пресса. После судебного заседания по поводу книги «Лолита» приобрела репутацию «мягкого порнографического» романа. Это очень наивное, я бы сказал, глупое толкование книги.

В России Набокова прежде всего ценили как художника, придерживающегося идеи политической независимости. Студенты многих университетов тридцать лет назад читали на русском и на английском его книги, нелегально привезенные с Запада. Произведения горячо обсуждались, а их автор вызывал пылкий интерес. Для нас он всегда был тем, кто не имел ничего общего с официальными догмами. Он воплощал идеал художественной независимости. Он был великим писателем, не потому что выступал против коммунистического режима, который мы так ненавидели, – он предпочитал вообще не касаться этой темы. Он был великим писателем, потому что ему удавалось вообще игнорировать тему системы. Это было удивительно и особенно привлекало нас.

Он казался абсолютно независимым писателем и оппонентом национализма, просто потому, что был двуязычным. Одинаково свободно владея как русским, так и английским, он иногда переводил свои работы с одного языка на другой. Время от времени это делал его сын под его наблюдением. В любом случае, будучи двуязычным, он не мог быть националистом. Его, к примеру, всегда раздражало, если кто-то начинал рассуждать о русской душе, или о загадочности славянской души, или предлагал выпить водки, чтобы стать самым настоящим русским, и тому подобное.

Все эти образы, ассоциирующиеся с русской ментальностью, были абсолютно чужды Набокову. Он никогда не обсуждал так называемый «русский дух», «русскую душу» и т.п. У него была устойчивая репутация писателя, абсолютно независимого идеологически. Критики писали о нем; «Величие Набокова в том, что он освободил литературу от всего, чуждого ее природе»; «Он освободил литературу от социологии, политики, истории»; «Он велик, потому что отстаивает право писателя быть художником». Давайте, однако, вдумаемся. Набоков все же не был абсолютно чужд политике. В 1930-х годах был написан его знаменитый роман «Приглашение на казнь». В нем нет упоминания нацизма или сталинизма. Но это одна из самых важных, одна из самых значимых работ, направленная против тирании и подавления.

Я бы сказал, что Набоков не всегда был свободен от национального самосознания. Я осторожно подчеркиваю – национального самосознания, а не национализма. Позже я постараюсь объяснить разницу. В любом случае, его антинемецкие настроения довольно остры. Так получилось, что Набоков до своего отъезда в Штаты провел восемнадцать лет в Берлине, и все его знаменитые «русские» произведения были написаны там. Так или иначе, он всегда касается берлинской жизни между войнами. Он изображает Берлин с неприязнью, - это очень скучное место, как он его описывает, место, где постоянно встречаются агрессивные и вульгарные люди, абсолютно уверенные в своей правоте, не желающие слушать кого бы то ни было, игнорирующие чью бы то ни было точку зрения, и т.д.

Но были и другие образы Берлина, и нужно было обладать особым отношением к Германии, чтобы описывать ее столицу так, как это делал Набоков. Позже он заявлял, что не освоил ни одну немецкую фразу. И сам язык, и культура были настолько ему неприятны, что он не считал нужным говорить по-немецки. Это нелепо.

Принимая во внимание, что Набоков считается одним из лучших стилистов английского языка, хотя он и был русским писателем, и блестяще овладел английским всего за несколько лет, само заявление о невозможности запомнить хоть слово из немецкого, звучит нелепо. Это некое притворство, так же, как и его слова: «Никогда не читал Кафку. Немцы считают его великим, но мне он скучен». В Набокове очень силен был антинемецкий настрой.

А в «Лолите», между прочим, можно увидеть предвзятое отношение к американским ценностям. Если вы читали книгу, то, конечно, помните описание американских мотелей, унылой повседневности маленького городка, молодых людей. Лолита выходит замуж за человека, представляющего собой воплощение того, что впоследствии будет названо Набоковым человеком с одной извилиной. Его интересы ограничиваются болтовней по телефону, пивом и местными сплетнями. Если прочесть «Лолиту» в этом контексте, она может показаться антиамериканской книгой и, возможно, воплощением отвращения, которое испытывают некоторые европейские интеллектуалы к американской повседневности.

Но я никогда не обвинил бы Набокова в национализме. Это другой случай. Писатель, который был воплощением художественной свободы, действительно был непредвзятым. Он не был националистом. Если он не принимает немецких ценностей, это не делает его германофобом. Он просто описывает Германию в период между войнами, Германию, становящуюся нацистской страной, что вызывает его неприятие. Есть замечательный рассказ, написанный в начале 1930-х годов, – «Облако, озеро, башня». Это одно из самых пророческих произведений, предсказывающих, что произойдет с Германией в ближайшем будущем.

Если Набоков ироничен по отношению к некоторым американским ценностям, то вовсе не потому, что он настроен против американцев, а лишь потому, что он принадлежит другой культуре. В конце концов, Набоков взращен на русской литературе XIX века, а приоритеты и устремления русской литературы XIX века отличались от американских. Это конфликт, который можно обсуждать и понять только в рамках культурных связей, он ничего общего не имеет с националистическими предубеждениями.

И вот на этом я хотел бы остановиться. Необходимо различать национальное самосознание и национализм. Эти понятия часто путают, что приводит к печальным последствиям. Я подхожу к этой теме с русской точки зрения, и помогает мне в этом великий русский философ Николай Бердяев, автор книги «Царство духа и царство кесаря». Книга появилась в Париже в 1951 г. Но прежде позвольте сказать несколько слов о Николае Бердяеве. Хотя он широко известен на Западе, его больше знает интеллигенция, и особенно французская интеллигенция. Он прожил в Париже тридцать лет и стал очень влиятельным в кругах экзистенциалистов. Бердяев был среди тех интеллигентов, несогласных с идеями большевизма, которые были отправлены Лениным в вечную ссылку в 1922 г. Этот отток нанес колоссальный интеллектуальный ущерб русской культуре.

Для Бердяева само нахождение среди этих людей было весьма необычно, потому что он начинал как убежденный марксист. Он был им в молодости, но потом революция унесла его в другую крайность, – он вдруг стал экзистенциалистом и религиозным философом. Его всегда интересовали идеи национализма и националистской философии, и для него националистическая философия не что иное, как «насилие национального самосознания». «Национализм, – рассуждал Бердяев, – значит лишь то, что национальное чувство превращается в манию величия и ксенофобию. Национальное чувство – непререкаемая ценность, без него человечество было бы не более чем абстракцией. В то время, как национализм – знак слабой и эгоистичной самоуверенности, несомненно, влекущей за собой пренебрежение и даже ненависть к другим нациям.»

С этим я склонен согласиться, потому что Бердяев имеет в виду, что национализм, кроме всего прочего, создает некую мифологию государства, становящегося воображаемой реальностью.

Таким образом, для меня писатель с национальным самосознанием не обязательно националист. Национальное самосознание Набокова, к примеру, было сильным. Он всегда считал себя русским человеком и русским писателем, даже в годы жизни в Америке. Он считал себя русским человеком и русским писателем, хотя жил Америке, писал об Америке, писал по-английски, ему подражали американские писатели молодого поколения, такие звезды, как Джон Барт, чьи книги я переводил, и Джон Апдайк. И, тем не менее, Набоков оставался русским.

Писатель-националист – это нечто иное. И здесь чрезвычайно важна тема патриотизма. На этом я также хотел бы остановиться. В тоталитарном обществе обвинения в антипатриотизме самые распространенные и часто звучат в адрес писателей, оппозиционных режиму. Этих писателей всегда обвиняют в том, что они плохие патриоты. И термин «антипатриот» становится чем-то вроде клейма. Нацистский режим применял его к немецким интеллигентам, враждебным ему и вынужденным жить в изгнании. К примеру, Томас Манн, знаменитый немецкий писатель, лауреат Нобелевской премии, покинул страну после 1933 г. Поселившись во Франции, а позже в Америке, во время войны он еженедельно выступал по радио. А нацистская пропаганда отвечала обвинениями в том, что его выступления – ложь, оплаченная врагами героического немецкого народа. То же самое твердила советская пропаганда про высланного Солженицына, опубликовавшего свой великий труд. Его обзывали жалким презренным человеком, а его книгу – лживой и порочащей великие достижения советского народа.

Наиболее интересный случай в наши дни – это, конечно, история с Салманом Рушди. Он стал известен благодаря роману «Сатанинские стихи», который был признан богохульной нападкой на ислам. Автор был приговорен к смерти и вынужден скрываться. «Сатанинские стихи» были опубликованы 28 сентября 1988 г. и вызвали мгновенную реакцию в исламском мире. Были проклятия и сожжения, обращения и демонстрации. Были массовые беспорядки в Исламабаде, в результате которых были убиты шесть человек. Были массовые беспорядки в Кашмире – один убитый и более ста раненых. Вот что художественное произведение может сотворить в современном мире.

Одна из главных причин, по которой я стою сейчас здесь, на этой кафедре, - очевидный рост национализма в посткоммунистическом мире (а я часть этого мира), который требует объяснения. Нам постоянно говорили, что мы идем к обществу, в котором каждый будет понимать каждого, в котором не останется места для национализма. Но мы видим проявления национализма в России, в Югославии, в Польше и т.д. Почему? Я могу предложить только некоторые свои догадки.

Мне понятен рост национализма в нашей части Европы. Для меня национализм несовместим с демократией, если под демократией мы понимаем глубоко укоренившуюся традицию плюрализма мнений. Эта традиция очевидно отсутствует в наших странах. Она отсутствует в посткоммунистическом мире, потому что мы привыкли к господству единственной идеологической доктрины. Мы просто боимся разнообразия. И сейчас национализм подменяет собой рухнувшую коммунистическую доктрину. Он помогает продлить иллюзию национального единства, хотя его-то как раз и нет. И это, я думаю, самая серьезная причина националистических чувств, столь очевидных в бывшем Советском Союзе и бывшей Югославии.

Есть и другая причина. Западноевропейские страны, Германия, Италия или Испания, ненавидящие свое тоталитарное прошлое, пережили период национальной самокритики и покаяния. Через это нужно пройти, чтобы измениться к лучшему. Самокритика не то же самое, что самоуничижение. Это лишь попытка покончить со своим прошлым. И если это удастся, то можно будет более или менее объективно оценить свое прошлое, что на самом деле очень и очень трудно. Патриотизм в этом смысле понимается не только как уважение к собственным национальным традициям. Прежде всего, патриотизм понимается как беспощадная селекция этих традиций. Если не производить этот отбор, не подвергать традиции критике, не иметь четкую позицию по отношению к ним, можно попасть в тупик. Но если настроение самокритики и покаяния проникает в культуру, это становится особенно благотворным для литературы.

Рассмотрим пример Германии. У немцев есть весьма впечатляющая школа послевоенных новеллистов, таких, как Гюнтер Грас и Генрих Бёлль. Эти писатели, очень яркие, даже великие, неповторимые, понимали необходимость колоссальных интеллектуальных усилий для того, чтобы преодолеть прошлое. Они понимали, сколь необходимо разрушить обман мифов, несовместимых с моралью. Они понимали, что нужно избавиться от национальной мании величия, от которой Германия так пострадала в этом веке. Нам следовало бы сделать то же самое, но мы не сумели. По крайней мере, в той степени, в какой это было необходимо.

Перестройка в России началась с известного фильма «Покаяние». Это была знаковая картина. Казалось, мы входили в столь нужный период самокритики и покаяния. Однако этот период оказался весьма поверхностным. Я не знаю, по каким причинам. Возможно, в силу недостатка смелости. Возможно, напряжение этих лет было слишком сильным для среднего гражданина. Или укрепилось ощущение, что единство, рухнувшее с распадом советского режима, было величайшей ценностью, большей, чем демократические ценности, которые мы стараемся привить. Сегодня мы наиболее часто сталкиваемся в нашей стране с мнением, что все было не так уж плохо, были и светлые пятна в нашей истории, о которых нужно помнить и говорить.

Особенно глубоко я это ощутил в дни празднования победы, в мае. Вы знаете, как много значит Вторая Мировая война для России, больше всех от нее пострадавшей. Россия потеряла более сорока миллионов человек. Конечно, этого не забыть. Но в эти дни были не только впечатляющие праздничные торжества. В воздухе витало желание многих воссоздать советский опыт. При всех ужасах, творившихся при Сталине и Брежневе, все, оказывается, было не так плохо, а многое даже лучше, чем сейчас.

Возможно, американские студенты видели фильм «Утомленные солнцем», ставший лауреатом премии «Оскар» в этом году. Этот фильм тоже переполнен чувствами, которые я сейчас пытаюсь описать. Нужно что-то вернуть, нужно держаться своих ценностей, нужно стать националистом, выражаясь грубо и без обиняков. И это очень плодородная почва для воскрешения старого мифа об исключительности русского опыта, не имеющего ничего общего с опытом европейским.

В списке тех, кто говорит о том же, впечатляющие имена. Самое значимое из них ― имя Александра Солженицына. Солженицын глубоко уважаем в нашей стране, и заслужено, потому что он был очень смелым писателем. Он был кем-то вроде кумира для моего поколения. Нужно было иметь смелость, чтобы читать его книги, чтобы понимать его, следовать за ним, потому что он касался самых сложных страниц советской и русской истории. Сейчас он заканчивает роман-эпопею «Красное колесо» - это что-то вроде беллетризированной истории России XX века. Основная идея романа заключается в том, что жизнь России до катастрофы 1917 года, до прихода к власти большевиков, характеризовалась исключительно быстрым развитием, свободой, благополучием и т.п. Это очевидная ложь. Советский период для Солженицына – это только разрушение всего. И это тоже известное упрощение. И если такие книги принимаются, читаются и широко обсуждаются, то потому, что людям необходимы патриотические устои. При этом они не пытаются приблизиться к исторической правде – слишком тяжело ее временами принимать.

Такое происходит не только в России, но и на всем посткоммунистическом пространстве. Например, в Польше. Анджей Вайда, один из лучших режиссеров с мировыми именем и репутацией, подвергся сильной критике за фильм «Потоп», рассказывающий об участии Польши в войнах с Наполеоном. Роль Польши скорее трагична и постыдна, а не величественна. Польские интеллигенты левого толка раскритиковали картину, для них патриотизм – синоним некритичной апологии, тогда как для Вайды патриотизм – это более или менее объективное отношение к своей истории. А сейчас польская интеллигенция нашла другого врага, Россию. Все русское враждебно всему польскому. Барьер возведен и укреплен. Я не стану утверждать, что такое отношение характерно для всей польской интеллигенции - у меня много друзей в этой среде, - но в целом дело обстоит именно так. Чувство национального превосходства поляки демонстрируют также по отношению к украинцам. История взаимоотношений Польши и Украины – это кровавая история с обеих сторон. Но это ни в коем случае не допускает никакого чувства национального превосходства, уверенности в том, что правы поляки, а не украинцы, или наоборот.

Чтобы подвести итог, могу сказать, что литература никогда не бывает свободной от идеологии. Я выразился достаточно резко, хотя вспоминаю, что Томас Стернз Элиот, великий англо-американский поэт, сказал о другом великом англо-американце, Генри Джеймсе, что его ум настолько изящен, что ни одна идея не может полностью овладеть им. Может быть, и так. Однако я на стороне Генри Джеймса. Я бы предпочел иметь ум, которым не может завладеть ни одна идея. Но, к сожалению, вокруг множество идей, которым умы не могут противостоять. Я думаю, что более разумная, более устойчивая позиция заключается в признании идеологической вовлеченности как почти неизбежной и понимания всевозможных опасностей, сопутствующих этой вовлеченности. Если вы услышите, как кто-то говорит о независимости, вспомните о Салмане Рушди, и вы поймете, где проходит граница свободы художника от мрачных реалий мира. Вот так.

Комментарии