Драматурги подобны родителям, которые выдают дочку замуж

Тбилисским драматургам Инге Гаручава и Петру Хотяновскому, уже не одно десятилетие работающим «в четыре руки», часто задают вопрос: кем они себя считают – русскими или грузинскими писателями. Они обычно отвечают так: «В Грузии нас считают русскими, в России – грузинскими, хотя пишем мы на русском. Однажды режиссер Алексей Бородин сказал: «Какие они грузинские драматурги? Они русские, просто живут в Тбилиси». На самом деле, этот момент не столь и принципиален – главное, драматург ты или нет, а на каком языке пишешь и где живешь, не имеет никакого значения… Шотландцы на Эдинбургском фестивале, увидев спектакль по нашей пьесе «Прощеное воскресение», сказали, что это история про них!».

Творческий союз Инги и Петра сложился раньше, чем личный. Они познакомились в Москве, у общего тбилисского друга, режиссера, сценариста Вадима Михайлова. Петр учился на геологическом факультете МГУ, Инга – на режиссерском ГИТИСа. Заниматься драматургией они не думали, но, оказавшись вместе на каникулах в Тбилиси, от нечего делать решили вместе написать сценарий. Он назывался «Такая долгая ночь» и был основан на реальном факте: в Тбилиси в предновогоднюю ночь упала с трапеции и разбилась девочка-циркачка. Ее спасал практически весь медицинский мир города. И девочка выжила…

- Поначалу я даже не думала о профессии драматурга. Училась у Алексея Дмитриевича Попова – это был его последний курс, который он не успел довести до конца. Доводила Мария Осиповна Кнебель, – вспоминает Инга Гаручава. – На первом курсе мы получили задание – зафиксировать на бумаге свои наблюдения над жизнью: что интересного увидели на улице, в магазине, на вокзале – где угодно! У меня сохранилась книжка с записями, на которой рукой Алексея Дмитриевича написано: «Отлично!» А дальше идут такие слова: «Но, может быть, мы будем писателем?» Но быть писателем я не собиралась, так как очень любила свою профессию режиссера. Я чувствовала, что любима Алексеем Дмитриевичем. А от этого обычно вырастают крылья, и ты готова, находясь в состоянии полета, придумывать самые невероятные вещи. Алексей Дмитриевич дал мне очень много, я была исполнителем его представлений о режиссуре. Он был просто гений – и как педагог, и как режиссер, и как человек! Вспоминаю его с неизменной любовью и нежностью.

На третьем курсе в учебном театре мы первыми поставили «Коллег» Василия Аксенова. Я сделала инсценировку, по которой наш курс поставил спектакль. Помню, с этой инсценировкой ходила к Аксенову, чтобы получить разрешение. Тогда я не считала, что это работа литературная. В спектакле я играла Инну – главную героиню «Коллег». Ведь одним из главных предметов на нашем факультете было актерское мастерство. Что касается Пети, то я замечала, что он очень интересно рассказывает и при этом фантазирует. И посоветовала ему писать.

- Как складывалось ваше соавторство? Как в процессе работы распределялись роли?

И. Г.:С первой же работы мы договорились, что каждый пишет свою сцену, а затем мы сводили все вместе. Мы и сейчас так работаем.

- А как вы решили стать не только соавторами, но и супругами?

П.Х.: Очень просто. Инга заглянула в «Книгу судеб», то есть в мою чашку кофе, и сказала, что там это записано. Я поверил. С тех пор прошло сорок три года, восемь месяцев и семь дней…

- Какова же была судьба вашего первого сценария?

И. Г.: Писатель Резо Табукашвили, которому мы передали нашего «первенца», отнес его на киностудию, и сценарий приняли к постановке. Снимать картину должен был Гугули Мгеладзе. Мы обалдели! Нам, студентам, сразу выдали деньги. По нашим представлениям это была колоссальная, фантастическая сумма! Правда, сценарий так и не был реализован, но это стало нашим первым опытом…

«Ребята, пишите пьесу!»

И. Г.: По окончании ГИТИСа меня оставляли в театре Советской армии - ЦАТСА, Петю – на кафедре геологии МГУ. Но в Тбилиси были наши родители, и мы вернулись в Грузию. Помню, главный режиссер театра Советской армии Андрей Попов говорил мне: «Тут, в моем кабинете, люди буквально рыдают, чтобы я их взял в штат, а ты уезжаешь!» В Тбилиси я стала работать в русской редакции телевидения – мы делали маленькие фильмы для Интервидения. А Петя работал в геологическом управлении… Однажды мы написали сценарий «Земля отцов наших». Фильм поставили Гига Лордкипанидзе и Гиули Чохонелидзе, который выступил и в качестве актера. Свою первую большую роль в этой картине сыграл Зураб Кипшидзе.

П. Х.: Это был многострадальный сценарий. Его то запускали в производство, то останавливали, работал то один режиссер, то другой. И только в 1978 году фильм начали, наконец, снимать.

И. Г.: А до этого, уже написав сценарий, мы сделали по нему пьесу – «Когда придет мой час». Я привезла его в родной театр Советской армии и предложила прочесть Андрею Попову. Это была первая написанная нами пьеса, которую тут же приняли и поставили. Сделал это Борис Морозов. Потом пресса писала о «дебюте троих» – режиссера и драматургов. Спектакль довольно долго шел в Москве, а потом пьеса была поставлена в театре Марджанишвили тем же Гигой Лордкипанидзе…

Однажды Темуру Чхеидзе мы рассказали сюжет, который очень его заинтересовал. И он сказал нам: «Ребята, пишите пьесу!» Мы долго ленились, какие-то сцены у нас были написаны, но целого еще не существовало. Потом Темур Чхеидзе привез нас в театр Марджанишвили и сказал: «Вот, я разломал тот вход, чтобы на сцену оттуда въезжала машина!». Регулярно звонил нам и сообщал: «Через полчаса я приеду. Новая сцена готова?». А мы, как нерадивые школьники, хватались за головы: «Кошмар, сейчас он приедет!» Садились и писали… Темур приезжал, и мы читали ему новую сцену. Короче, под его нажимом закончили пьесу, получившую название «Варлам, сын Захария», и Чхеидзе поставил ее под названием «Исповедь», потом были осуществлены постановки в московском театре имени Станиславского, в ленинградском театре комедии имени Акимова, в Омске, Челябинске… Позднее Темур Чхеидзе снял телефильм «Исповедь». В Омске в этом спектакле играл Ножери Чонишвили, выходец из Тбилиси. Он отец известного актера театра «Ленком» Сергея Чонишвили. Все в мире переплетено: проходит много лет, и Сергей Чонишвили на «Радио «Россия» играет в радиопостановке по нашей пьесе «Долго и счастливо».

П. Х.: Вспоминается один смешной эпизод в связи с постановкой «Варлама» в Омске. После премьеры по традиции авторы обычно устраивали банкет. Я, естественно, поинтересовался, к кому можно обратиться, кто может взять на себя эту хлопотную миссию. Нам порекомендовали молодого актера, занятого в спектакле, дескать, он еще и профсоюзными делами занимался. Тогда только-только появились сотенные купюры. Я передал активисту несколько купюр, которые этот молодой человек увидел впервые в жизни. Сумма, видимо, показалась актеру слишком обременительной. Он пошел делать заказы и позволил себе немножко выпить, потом еще немножко… и еще. А на вечер была запланирована премьера спектакля, который должен был начаться с реплики этого актера. Открывается занавес, и мы видим, что нашего деятеля на сцене нет! Повисает долгая пауза… Все начинают понимать, что артист исчез, срочно находят замену – к счастью, это был небольшой эпизод. После успешной премьеры встал вопрос банкета. Слава Богу, любитель зеленого змия все же не все пропил в Доме актера, и банкет состоялся.

- Как приходят сюжеты пьес и сценариев?

П.Х. По-разному. Чаще всего это процесс подсознательный. Я убежден, все, что мы хотим написать, придумать, сделать или изобрести, уже существует в некоем информационном поле. Господь сказал: «Слышащий, да услышит. Видящий, да увидит». Вслушиваемся и иногда слышим слова, которые потом складываются в пьесы…

И. Г.: Идеи пьес часто рождаются совершенно неожиданно, спонтанно. Расскажу о том, как возник замысел драмы «День Победы среди войны», которая была когда-то поставлена на сцене московского театра имени Пушкина. С Борей Морозовым, тогдашним главным режиссером этого театра, мы после нашего удачного дебюта продолжали общаться. Помню, был снежный, слякотный день. Мы с Борей Морозовым поехали в Елоховскую церковь. Потом он пошел меня провожать, и мы зашли во двор дома, где я жила у друзей, остановились у мусорных баков. Боря рассказывал, какие идеи ему предлагают к сорокалетию Победы. Прислонившись к одному из бачков, я вдруг говорю: «Боря, это все ерунда! Надо делать спектакль о репетиции Седьмой симфонии Шостаковича в блокадном Ленинграде». Боря присаживается на другой бачок и восклицает: «Все, вы должны написать эту пьесу!» После этого мы поднимаемся ко мне домой, и Боря по телефону вызывает в Москву Петю, а я еду в Ленинград и встречаюсь с оставшимися в живых музыкантами блокадного оркестра. Их было тогда восемь человек. Мы подолгу беседовали… И все старались меня накормить – у этих людей остался блокадный синдром, глубинное воспоминание о страшном голоде. Сначала я это не понимала, отказывалась, а потом, когда все осознала, начала принимать угощение. Они рассказали мне очень много интересного, потрясающего… Правда, в итоге ничего из услышанного не вошло в сюжет, но рассказы блокадников помогли нам ощутить и перенести в пьесу дух и атмосферу тех страшных дней…

П. Х.: Были моменты в пьесе, которые удивительным образом совпали с реальными обстоятельствами. Когда точно задумываешь сюжет на заданную тему и правильно мыслишь, то потом обнаруживаются неожиданные совпадения. Системные вещи срабатывают… Если есть событие, которое несет определенную логику, если вы находитесь внутри этой логики, то обязательно найдете эти связи, даже если их не знаете. Это как математическая формула. Вы можете не знать доказательства и прийти к нему с помощью логических построений.

И. Г.: Действующие лица нашей пьесы «День Победы среди войны, или Репетиция блокадного оркестра» – музыканты и инструменты… На премьеру спектакля Бориса Морозова мы пригласили оставшихся в живых музыкантов. Они приехали вместе со своими инструментами. Сцена была оформлена пюпитрами. После спектакля мы попросили музыкантов выйти на сцену и занять свои места у пюпитров. Снова зазвучала Седьмая симфония Шостаковича, и все увидели, как много пустых мест, сколькие ушли из жизни. В зале творилось неописуемое!

Потом пьесу поставили в Петербурге, в театре комедии имени Акимова, и во многих других театрах России. Она получила первую премию Московской театральной весны и вторую премию Всесоюзного конкурса пьес, посвященных Победе. Прошло двадцать лет, и Вологодский театр для детей и молодежи вновь поставил эту пьесу. Эта постановка получила главный приз VIII международного театрального фестиваля «Голоса истории». На наш взгляд, это одно из самых лучших прочтений пьесы.

«Процесс творчества – акт мистический»

П.Х.: Творчество без мистики, это, выражаясь современным языком – «жесть». Мистика – часть нашей реальной жизни. Часто сталкиваясь с этим в быту, мы восклицаем: «Мистика!», но не осознаем того, что случившееся действительно мистично. Настоящее творчество мистично по своей природе. «Слышащий, да услышит. Видящий, да увидит»… Мы больше получаем извне, чем выдаем «из себя». И этот момент инспирации – совершенно мистический. К примеру, как-то за утренним кофе Инга говорит мне: «Наша следующая пьеса будет называться «Фрак для Нобеля!». И спрашивает: «Как ты думаешь, о чем будет пьеса?» Ни на секунду не задумываясь, я отвечаю: «Это будет пьеса-монолог Иосифа Бродского за час до вручения ему Нобелевской премии».

И.Г.: Видит Бог, до этого момента мы никогда не думали о Бродском, как о возможном герое пьесы. Тема была инспирирована сверху. И писалась легко. «Фрак для Нобеля» мы сшили за три недели… и уже несколько лет никак не можем вынести его на сцену, хотя этот фрак был «сшит» специально для Георгия Тараторкина и очень ему нравится. Но что-то стоит на пути. Мистика.

А как появилась пьеса «Мистификатор», которую, между прочим, ставили и в Тбилиси, в театре Грибоедова? Мы поехали отмечать серебряную свадьбу в Киев – по традиции в этом городе мы празднуем все даты, связанные с нашим браком. Мы оказались запертыми дурной погодой в чудесной гостинице Украинского ЦК. Будущий герой пьесы Спут – он и есть Мистификатор – появился ниоткуда. «Произнес» какой-то пустячный монолог и не отпускал нас два дня, пока мы не записали под его «диктовку» первый акт. Потом он исчез на несколько лет и вернулся с известием, что БиБиСи объявило всемирный конкурс радиопьес. «Это знак!» – решили мы. Быстро сделав радио и театральный варианты пьесы «Мистификатор», отослали ее на конкурс в Лондон и в театры.

П.Х.: Все, что происходило потом, иначе, как мистикой, не назовешь. В 1999-м пьеса получила первый приз всемирного конкурса и была поставлена на БиБиСи. В том же году премьеры «Мистификатора» состоялись в тбилисском театре имени Грибоедова и санкт-петербургском театре имени Комиссаржевской. Кстати, в этом году в «Комиссаржевке» сыграли юбилейный, двухсотый спектакль. За десять лет «Мистификатор» много раз ставился на провинциальных сценах России. Радиовариант «Мистификатора» прозвучал на «Радио «Россия», в Германии и Венгрии.

И. Г.: Мистификатор выкидывал с нами всякие штучки… Приехали на спектакль ленинградцев, а в театре за два часа до премьеры прорвало трубу, вовсю хлестала горячая вода. Зрители вынуждены были заходить в театр через другой вход, ведь по мраморной лестнице текли потоки! Я на это известие отреагировала спокойно: «Это – Мистификатор!» – «А что он еще может сделать?» – спросили меня. «Все, что угодно!» – ответила я.

И вот открывается занавес… Мы видим декорации – звездное небо. И на какой-то деревянной лесенке, как бы уходящей в небо, сидит молодой человек – наш главный герой. Звучит потрясающая музыка, актер очень долго молчит, смотрит в зал. У меня в мозгу мелькает: неужели текст забыл? Потом понимаю, что это не пустая пауза, что у актера Евгения Иванова, играющего Спута, какой-то особый магнетизм, безумная энергетика, он собирает зал, наэлектризовывает его… И едва актер успевает сказать первое слово, как зал разражается аплодисментами. Спектакль получился, на мой взгляд, очень интересным… Спустя несколько дней иду в театр, и какой-то незнакомец со мной здоровается. Я вежливо отвечаю на приветствие. Он спрашивает меня: «Вы меня не узнаете?» – «Нет!» – «Нет? Я же ваш Мистификатор!»… Иванов настолько преображается на сцене, что становится просто неузнаваемым в жизни.

Сейчас Александр Исаков, поставивший спектакль в «Комиссаржевке», снова вернулся к «Мистификатору» в Норильском театре, вместе с художником Эдуардом Кочергиным.

И еще о мистике. Петру в течение многих лет снился Иосиф Виссарионович Сталин. Снился до тех пор, пока мы не написали о нем пьесу, – «Шинель Сталина». Ее сразу приняли для постановки в «Современнике». После этого «вождь всех времен и народов» ушел из снов Петра.

П. Х.: Естественно, из снов вождь переместился на сцену московского театра «Современник», в спектакль под названием «Полет черной ласточки», где благополучно «летает» уже пятый сезон. Идея пьесы приходила отдельными фантасмагорическими сценами, лишенными какой-либо исторической достоверности. Честно говоря, мы и не стремились к достоверности. Кто знает, какая она, достоверность, на самом деле. Просто представили, что все обстоятельства жизни этого человека фантасмагоричны по своей природе и сюжет надо строить не в реальном пространстве. Сталин умер в конце февраля – начале марта. Между этими месяцами существует «временная дыра», в которую мы и поместили события пьесы. Поставил спектакль модный в Москве режиссер Владимир Агеев, а Сталина, как известно, блестяще сыграл Игорь Кваша. Спектакль вызвал много споров и самых противоречивых оценок…

И.Г.: Что естественно, имея в виду личность Сталина. Некоторые эпизоды в спектакле и нам, авторам, показались, мягко говоря, спорными. Иногда хотелось крикнуть: «Ребята, мы этого не писали!». Но авторские права в нашей части света – это отдельная тема для разговора.

«В каждой нашей пьесе уже заложено режиссерское решение!»

П.Х.: Я часто говорю, что драматурги подобны родителям невесты. Выдал дочку замуж, сиди и жди, какой получится ребенок. Повезет – будет похож. Иногда – сходства практически нет. А если ребенка делают способом, заведомо исключающим его рождение? Много лет назад один такой спектакль на московской сцене мы закрыли авторским вето. И такое было. Когда мы пишем пьесу, то внутренне ее ставим. В ней уже заложено режиссерское решение. Кому-то это нравится, а кому-то – наоборот. Есть личности, такие, как Роберт Стуруа, Марк Захаров, Юрий Любимов, для которых пьеса – это часто лишь повод для постановки. Если вы даете им свою пьесу, то это обстоятельство приходится иметь в виду. Спектакль может не отвечать вашему замыслу, но может стать самостоятельным произведением, и даже очень интересным. Такая вещь в принципе не травмирует. Вы видите другое решение, но пьеса остается, живет, так или иначе. Отклонения часто бывают заметными, учитывая нашу манеру записывать режиссерское решение. Но оно должно и может меняться, естественно, без нарушений генетики пьесы.

- Жанр монопьесы – один из самых сложных. Всю драматургию надо выстроить на одном герое, и один актер должен суметь это сыграть. Я видела Гуранду Габуния в вашей пьесе «Прощеное воскресенье». На мой взгляд, ей это блестяще удалось. А как вам? Ни разу не захотелось крикнуть: «Мы этого не писали!»?

- Наоборот. Мы с удовольствием говорим, что спектакль удался. Прочтение режиссера Кети Долидзе и игра Гуранды Габуния, специально для которой и написана была эта пьеса, построено не на внешних, узнаваемых образах, выходит на уровень человеческих отношений героев, независимо от их национальной принадлежности. И успех в Эдинбурге – лучшее тому подтверждение.

Потом мы послали материал в Москву, актрисе Кате Марковой, с семьей которой давно дружим. Она прочитала и сказала: «Да, с этой пьесой я вернусь на сцену!» Екатерина Маркова, давно покинувшая театр «Современник» ради литературы, много лет не играла, и ее возвращение на сцену было триумфальным! Этот спектакль был поставлен замечательным режиссером Геннадием Шапошниковым не то, что по тексту, – по атмосфере пьесы.

П.Х.: В пьесе есть еще один герой - выставленный на продажу старый дом в грузинском селе Марани. Спектакли Гуранды Габуния и Екатерины Марковой, совершенно разные по способу сценического существования, одинаково эмоционально нагружены. Их игра рождает надежду, что во все брошенные дома на нашей планете обязательно вернутся люди.

При нас вскрывали один такой старый заброшенный дом в селе Марани, в окрестностях которого была пальмовая аллея, старый сад. Когда мы вошли в этот дом, у нас было ощущение, что он живой.

Работа над пьесой доставила нам удовольствие. Она написалась мгновенно, чуть ли не на ходу. В Москве, после спектакля к нам подошла женщина, она буквально рыдала, говорила, что мы написали пьесу о ней. Потому что у нее в этом селе Марани действительно есть закрытый дом. «Я давно живу в Москве и не знала, что с ним делать – продавать или нет. Теперь я его не продам!» – говорила женщина. Опять мистика?! Пойти на спектакль в Москве, не представляя, о чем он, и увидеть свою собственную историю – разве это не мистика? На программке написано, что спектакль посвящается брошенным странам, брошенным городам, брошенным людям и маленькому дому в селе Марани...

- Правда ли, что пьеса «Бумажное сердце», которую поставили на российском канале «Культура», сначала была написана для грузинских актеров Отара Мегвинетухуцеси и Гуранды Габуния?

И. Г.: Да. К сожалению, Отару показалось, что это «не его роль», но пьеса не легла на полку. В телевизионном театре телеканала «Культура» спектакль «Бумажное сердце» сыграли два прекрасных российских актера - Елена Сафонова и Аристарх Ливанов. Спектакль, интересно поставленный Валерием Кремневым, неоднократно был показан на разных российских каналах. В прошлом году его внесли в «Золотой фонд» Российского телевидения.

П.Х.: Приятной неожиданностью для нас стал звонок Гиги Лордкипанидзе с предложением адаптировать «Бумажное сердце» для Грузинского телевидения. По его просьбе героя пьесы – актера театра мы заменили оперным певцом. Эту роль согласился исполнить известный у нас и на Западе грузинский певец Ладо Атанели. Съемки уже закончены, а телевизионная премьера ожидается этой осенью.

- А какова судьба пьесы «Капитолийская Волчица»? В одном из интервью Инна Чурикова сказала, что собирается сыграть в ней главную роль.

И.Г.: В судьбе этой пьесы тоже есть что-то мистическое. Два разных продюсера дважды выкупили у нас права на постановку, и дважды, едва начавшись, работа срывалась.

В чем причина – не знаем. Может в том, что мы слишком любим «Волчицу», слишком радеем о ее судьбе, а она, по каким-то своим причинам, не хочет пока идти на сцену.

П.Х.: «Волчица», которая гуляет сама по себе. Надеемся, когда-нибудь ей это надоест.

«А ты была права!»

- Расскажите, пожалуйста, о вашем сотрудничестве с Софико Чиаурели.

И. Г.: С Софико мы работали над спектаклем, посвященным ее знаменитым родителям, – «Рождение планет». Нам с ней было сложно – Петя нас разнимал и кричал как на ринге: «брек!», чтобы мы друг друга не прибили. Но при всем при том Софико умела «переварить» конфликт и на другой день сказать: «А ты была права!». Она была очень сильным, искренним и благородным человеком. Просто Софико привыкла все делать сама. Волевая личность!

Содержание пьесы было ее судьбой, историей ее семьи! Как бы мы хорошо ни написали, этот фактор приходилось учитывать. Первый вариант она не приняла, сказала, что он слишком абстрактный. А мы все убеждали ее, что нужно подняться над своей историей, приводили в пример гениальный фильм Анджея Вайды «Все на продажу» о Збигневе Цыбульском.

Для Софико подняться «над» было очень сложно. У нее был свой замысел, многие вещи ей были дороги и нужны. И она не понимала, что желание хозяйки этой судьбы, этой истории, актрисы, дочери – это одно, а возможности все это вписать и организовать в сценическое действие – совершенно другое, что надо найти главные вещи, через которые становится понятным то, что остается за кадром, в глубине истории. Софико очень долго противилась введению в спектакль образа мима. «Он будет отвлекать от меня!» – говорила она.

П. Х.: Чтобы убедить ее, пришлось пойти на хитрость. «Софико, – сказал я ей, – если за твоей спиной поставить целый полк мимов, ты их всех переиграешь!». Софико согласилась и пригласила на роль мима молодого актера театра имени Марджанишвили Онисе Ониани, что стало удачной находкой спектакля.

И. Г.: Были и другие споры. Родители Софико ушли из этой жизни невенчанными. Мы написали сцену венчания их душ. Эпизод получился очень эмоциональным, и тут появились сомнения: не кощунство ли это? Но Софико рискнула и пригласила на премьеру Его Святейшество, Католикоса-Патриарха всея Грузии Илию Второго. После спектакля он сказал: «Только очень верующие люди могли обвенчать на сцене души умерших!». Софико была именно такой – очень верующей. И в жизни, и в творчестве.

Несмотря на все волнения, связанные с этим спектаклем, я с радостью, ностальгией, тоской вспоминаю о работе с Софико. У нас с ней было столько планов! Жаль, что всем им не суждено было осуществиться…

Софико купила участок в старых соснах и красиво разместила там дом в Нижнем Цхнети. Она показала нам этот роскошный, благородный дом, безумно гордилась им, хорошо обставила его. Приглашала нас к себе в гости – будете, дескать, здесь работать. Увы, в этом доме актриса не провела ни одной ночи!

Параллельно с постановкой спектакля мы «строили» этот дом. Время от времени к Софико приходили прорабы, рабочие, обсуждались какие-то вопросы, детали строительства. А потом она поворачивалась, мгновенно собиралась, концентрировалась и… репетировала.

- Есть ли новые пьесы для театра?

И.Г.: Да. Мы написали две новые пьесы, – «Доброе утро, сто долларов!» и «Завтрак с Наполеоном». Первую поставила в тбилисском Театре на Атонели Кети Долидзе. Что касается «Завтрака с Наполеоном», то театр Марджанишвили приобрел эту пьесу для Отара Мегвинетухуцеси и Гуранды Габуния. Надеемся, что в новом сезоне эти пьесы найдут своего зрителя и на российской сцене.

«Роман с кинематографом продолжается!»

- Начало вашей творческой жизни было ознаменовано романом с кинематографом. Продолжается ли он сейчас?

И. Г.: Весь последний год мы занимались кино. В девяностые годы, когда фильмы практически не снимались, мы стали писать сценарии на конкурсы. Три из них, – «Следственный эксперимент», «Танец с президентом» и «Фотомодель» стали призерами международных конкурсов «Хартли-Мерил Прайз» (Лос-Анджелес, 1990, 1993, 1996) и «Приз Эйзенштейна» («Гемини-фильм», Берлин-Москва,1994). К сожалению, организаторы конкурса не брали на себя обязательств по продвижению сценариев на экран. Два года назад к нам обратился продюсер и владелец сан-францисской студии «AFL Productions» Юрий Володарский. По его просьбе мы написали сценарий для сериала «Гаишники». В прошлом году он прошел по российским телеканалам. Для них же мы написали киносценарий по пьесе «Мистификатор», съемки которого планируются на будущий год. Сейчас по их заказу пишем сценарий под условным названием «Страусиное племя». Так что роман с кинематографом продолжается.

«Театр вновь стал востребованным!»

- Что вы думаете о том, как сегодня развивается драматургия, например, о таком явлении, как новая драма?

И. Г.: Я не читала ни одной пьесы новодрамовцев, которая меня бы потрясла. Если не считать пьесу Димы Привалова про ангелов.

П. Х.: Это направление вобрало в себя очень много графоманов. Временами их творения не вызывают ничего, кроме омерзения. Но они отвечают на это: «А жизнь какая? Мы ведь ничего не придумываем!». Но, ребята, если мне захочется этой «матовой» документальности, этих бомжей и проституток, я пойду на вокзал. Зачем мне за этим идти в театр? Я с уважением отношусь к любому театральному проявлению, но что-то мне близко, а что-то – наоборот. Нельзя сказать, что документальный театр не имеет права на существование. Однако он позволил выйти на сцену большому количеству не очень талантливых людей, движимых только желанием эпатировать публику.

Я не думаю, что драматургия находится в каком-то застое. Театр стал очень востребованным и активным после спада 90-х годов. К примеру, в Москве море театров, интерес к сценическому искусству возродился, и эта же тенденция просматривается в Тбилиси. У молодежи проявляется интерес к театру, а значит, и к драматургии. Развитие театра стимулирует развитие драматургии. Что касается проблемы качества, то она была всегда. И всегда было много конъюнктурного. Просто у каждого времени своя конъюнктура. Если вспомнить пьесы Александра Гельмана, то он нашел именно эту конъюнктурную струю, которая срабатывала на обе стороны. Был вроде бы и диссидентский элементик, когда зритель невольно восклицал: «Ах, какой смелый!» И в то же время его пьесы были абсолютно конъюнктурными. Настолько, что очень быстро сходили со сцены. Так было с «Премией», которую поставили чуть ли не все театры, сняли по ней кино и… забыли. Вот сейчас никто к «Премии» не вернется. Каждый день несет заряд как прошлого, так и будущего. Если его видишь, то пьеса – не однодневка. Драматургия должна отвечать злобе дня, но при этом заставлять думать о других вещах, более общего порядка. Увы, зрители настолько привыкли развлекаться, что когда их перестают развлекать, им становится скучно. И надо придумывать такие драматургические ходы, чтобы заставлять публику смотреть спектакль с интересом.

Мы не пишем чисто комедий, но очень многие наши пьесы содержать ее элементы – «Капитолийская Волчица», например. Зритель будет хохотать до упаду. Это драма, но она осознается потом как послевкусие. А в процессе спектакля зритель за животики держаться будет…

Фотогалерея

Комментарии