Феликс Ветров: я благодарен очень многим людям

Феликс Ветров: я благодарен очень многим людям

 

Московский прозаик Феликс Ветров дебютировал в литературе в конце 70-х.

Первые его повести, напечататанные в журнале «Юность», были замечены

читателями и критикой, выдержали несколько переизданий, переведены

на иностранные языки. Потом — двадцать лет профессиональной литработы,

семь изданных книг, сценарии и фильмы. С 1998 года живет в Германии.

 

 

- Вспоминая, как мы с тобой познакомились на Московском совещании молодых писателей, неизбежно вернулся к тем «советским» годам. На календаре — середина семидесятых, мы едва прожили свой первый четвертак (молодыми считались писатели до 35 лет) и как бы стоим на пороге Большой Литературы. Вступать в которую тогда было естественно двумя путями — через Литинститут или вот такие Совещания, где в случае успеха можно получить рекомендацию на первую книжку, а то и в Союз писателей. Что лично для тебя тогда была Литература, какой вариант работы в ней представлялся самым оптимальным?

— Литература была для меня уже с ранней юности чем-то чрезвычайно дорогим, важным и значительным. Такое отношение пришло после прочтения в тринадцать лет повести «Земля людей» (теперь ее переводят как «Планета людей») Сент-Экзюпери и в четырнадцать — «Трех товарищей» Ремарка. Потом открылось первое понимание русской классики — Гоголя, прозы Лермонтова и Пушкина, за ними — Толстого и Чехова. И уже много позже, ближе к двадцати, произошла настоящая встреча с громадой Достоевского.

А что касается путей вхождения в литературу... Думаю, на самом деле путей вхождения в нее имелось куда больше названных. Причем, замечу, эти пути ни в коем случае не исключали наличия таланта и способностей у желающего «пробиться». Каждый выбирает свой путь, свою дверь и свой ключ к ней. Можно было родиться в семье с проверенными литературными корнями и соответственной родословной и как бы силою вещей продолжить трудовую династию. Можно было обивать пороги и брать измором известных писателей, упрашивая их прочитать рукописи и принять участие в судьбе — подчас это бывало достаточно эффективно, если еще и сопровождалось совместным распитием с не слишком щепетильными мэтрами горячительных напитков. Можно было зарекомендовать себя «своим человеком» в определенных гос.структурах и, сделавшись там проверенным на деле и необходимым, использовать этот статус в построении литературной карьеры. Можно было «примкнуть себя» к какой-то политико-культурно-идеологически ориентированной группе пишущих и оказаться в литературе в качестве ее ассоциированного члена, или стать денщиком-ординарцем при каком-нибудь влиятельном литературном тузе с сокрушительными полномочиями секретаря Союза писателей и т.п. Много было вариантов.

— Согласись, ты все-таки перечисляешь не пути, а лазейки. Которые всем были известны, равно как имена тех, кто ими воспользовался и, сколь бы успешно ни складывалась их жизнь, они так и оставались «нерукопожатными».

— Ну да, всегда оставался еще и «честный» вариант: работать ради куска хлеба в странных шарагах, подневольно корябать тошнотворную ура-журналистику, писать ночами заветное свое, биться и биться над своими писаниями, угрюмо и упорно ходить с ними по редакциям, досыта хлебнуть унижений, насмешек разных ушлых ловкачей и «удачников» и, спустя годы, испив до дна едкой горечи добровольно избранного призвания, став издерганным и сомневающимся в собственном таланте представителем пресловутого «самотека», наконец увидеть себя напечатанным где-то под тридцать, а то и поболе лет...

— Что ж, это вполне обычный вариант для выпускника Литературного института, которого и ты не избежал. Куда поступить тоже было непросто — и конкурс был огромен, а кроме того, еще существовал и так называемый негласный «конкурс анкет» — семейная и «паспортная» история, которую рассматривали весьма придирчиво, включая соцпроисхождение и так называемый «пятый пункт». Сколь уязвима была твоя биография?

— Отец, Аркадий Ильич Шапиро, был сугубым технарем — до войны окончил аэроклуб, военным летчиком вступил в войну в конце 1941-го. Летал на «Петлякове», был сбит и ранен, чудом вышел из брянских лесов к своим. Пройдя проверку и фильтрацию, уже не летал, занимался электрооборудованием самолетов, свою войну закончил в Вене. Потом работал в другой области, связанной с подземным строительством.

Моя недавно умершая мать окончила Институт иностранных языков имени Мориса Тореза накануне войны, свободно владела французским, немецким и английским. Работала переводчицей. Со второго года войны была переведена в Главный военно-морской штаб Северного флота в Мурманск для работы с экипажами американских и английских военных конвоев и транспортных судов, доставлявших грузы и вооружение по ленд-лизу. В этом качестве прослужила до конца этих операций в 1945-м. Была представлена к наградам, которых не получила, поскольку в семье было много «врагов народа» — ее родной отец, мой дед, бывший командир 1-й Конной армии, был расстрелян в 1938-м. После войны стала работать переводчицей во Внешторге, в 1947-м родился я, а в начале 1949-го ее арестовали по обвинению в шпионаже в то время, когда сотрудничала с американскими и английскими моряками. По знаменитой 58-й статье грозил лагерь — от 15 лет и выше. Но попался необыкновенный следователь, майор МГБ Петр Матиек, который захотел и сумел ее спасти — переквалифицировал дело по статье 7-35 (ЧСИР и ЧСВН). Так она получила только 5 лет ссылки в таежное село под Красноярском, где и пробыла вместе со мной до смерти Сталина, вышла на свободу в 1954 году. Кстати, я тоже признан «лицом, пострадавшим от необоснованных репрессий».

— Тебя и писателем следует признать «потомственным», ведь мама в итоге стала литератором, членом Союза писателей.

— Да, с середины 50-х мама активно занялась литературной работой, у нее вышло несколько хороших добротных книг: роман «Два счастья» — о проблемах сибирского охотхозяйства и охотоведения, отличная повесть «Ийе-Кут» — о якутских золотодобытчиках-старателях, с которыми работала в самых жутких полевых условиях, документальная книга очерков «Прораб Попов и другие»... Публиковала множество рассказов и очерков в центральных журналах. Но в Союз писателей вступила уже в преклонные годы, и это было очень печально, потому что человек она была яркий, живой и талантливый. И была удивительной матерью, самым большим моим другом и опорой на всех моих литературных перепутьях.

— Однако ты не сразу ступил на литературную стезю — до Литинститута у тебя уже было образование — художественная школа, ты сменил несколько профессий.

— Сначала я окончил два класса художественной школы на Кропоткинской — бывшая Поливановская гимназия, весьма известная. Потом поступил в Художественное училище памяти 1905 года, диплом защитил весной 1968 года. Работал на нескольких заводах — до одурения пахал в многотиражках, рисовал иллюстрации в книжках и журналах... Чего я только не творил! Оформлял книжки, сотрудничал с журналами «Химия и жизнь», «Знание сила», «В мире книг» и научными изданиями, ваял в прессе портреты ударников, придумывал макеты новых газет, расписывал стены в одном закрытом космическом НИИ, работал оформителем... Но в основном кормился частным преподаванием рисунка, живописи и композиции. Для души рисовал нечасто, поскольку по-настоящему талантливым себя никогда не ощущал, да и лет с 19-ти главной стезей стала литература.

Литературный институт сыграл в моей судьбе весьма существенную роль — принес мне несусветно много горьких дней. И сегодня я даже и не знаю — зачем пошел в него учиться и что хотел там найти?

— Ты с самого начала считался автором «Юности». Легко ли это произошло, или тому предшествовали годы обивания редакционных ступенек? Как вообще состоялся твой литературный дебют?

— Когда я в 1965 году семнадцатилетним впервые пришел в редакцию этого популярного журнала, «Юность» еще располагалась в известном левом флигеле «дома Ростовых» на улице Воровского. Я не знал в мире литературы ни одной живой души. У мамы как тогда, так и потом, никогда не было никаких литературных «цеховых» дружб и знакомств, никаких «блатов». Оказался в крохотном кабинетике заведующего отделом рукописей Исидора Григорьевича Винокурова. Мир праху его, это очень дорогое для меня имя — он стал моей «повивальной бабкой» в литературе. Винокуров взял мою 70-страничную рукопись и обещал прочесть ее через три недели. И позвонил точно в срок, пригласил приехать. Сказал, что повесть «Не жди меня, Энн» ему чрезвычайно понравилась и он непременно напечатал бы ее, если бы не абсолютно «непроходимая» тематика (американские военные летчики) и столь же неподобающее место действия (все происходило в Штатах). Но что с этого дня он принимает меня в свой, так сказать, оперативный резерв. Однако при одном условии: я должен отныне жить и постигать устройство жизни и людских отношений, больше смотреть и думать, и на это мне дается ровно пять лет. Причем в течение пяти лет я не должен никому показывать то, что напишу, не должен войти в дверь ни одной редакции. И если это условие будет выполнено и к тому времени что-то новое будет написано, по прошествии пяти лет он скажет прямо — стоит и стоило ли вообще городить огород. Тогда же отвел меня в отдел прозы, познакомил с легендарной заведующей Мери Лазаревной Озеровой и попросил, чтобы она внимательно посмотрела на «этого мальчика» и запомнила мое лицо и имя. Около ее стола посмеивались и болтали молодые Аксенов, Гладилин и Балтер, которых я узнал по портретам только много спустя... Сейчас тот серый мартовский день вспоминается как неправдоподобный сказочный сюжет.

— То есть, как Горький Бабеля, тебя Винокуров на пять лет послал «в люди». Судя по всему, тебе удалось доказать, что сей посыл пошел тебе на пользу.

— Это условие — пятилетнего молчания — было мной безукоризненно выполнено. И весной 1970 года я пришел к Винокурову с одним рассказом. Он вспомнил и обрадовался мне, прочел рассказ, одобрил и снова отвел к Озеровой, а удостоверившись, что Б.Н. Полевой публиковать тот рассказ у себя не станет, сам, даже не известив меня об этом, переправил рукопись в «Смену». Я был в отъезде все лето, а осенью мне позвонили из «Смены» и, пожурив за невнимание к собственным делам, сообщили, что рассказ, практически не правленый редактором, но под другим заглавием, выйдет в свет в текущем номере. Это была первая публикация. Через два года тот же Винокуров поспособствовал публикации другого рассказа в «Смене», и еще через год — повести «Сигма-Эф», уже в «Юности». Небольшая эта повесть почему-то наделала тогда много шума, и я стал считаться своим автором в «Юности». В 1975 году повесть вышла в Москве и дважды в ГДР. У меня даже некоторое время была известность, почти что маленькая «слава», впрочем, очень недолгая и коротенькая.

— «Юность» славилась тем, что всегда опекала молодых авторов, ею открытых. Но история журнала тоже не была ровной — менялась вместе со сменой главных редакторов, расцветая от Катаева к Полевому и наконец к Дементьеву, при коем со скандалом развалилась. Как долго ты числился в ее творческом активе?

— После «Сигмы-Эф» я через пять лет принес туда повесть «Картошка в натюрморте». По воле судьбы она оказалась самой последней, которую прочел на своем веку Борис Полевой. Прочел, написал мне горячее поздравительное письмо, но он уже был смертельно болен и умер летом 1981. Как вскоре обнаружилось, меня почему-то давно невзлюбил Дементьев и тотчас после смерти Полевого он объявил в редакции, что больше «Юность» никогда меня не будет печатать и я отныне не их автор. Это мне стало известно со слов сотрудников журнала, которые ко мне хорошо относились и шептали на ухо. Так же мне сообщили, что по негласному указанию главреда уничтожены все читательские отзывы на мою вторую повесть — несколько сотен писем. В 74-м на «Сигму-Эф» пришло полтысячи откликов, а на «Картошку в натюрморте» якобы только один, который мне не без своеобразного удовольствия отдали — письмо какого-то несчастного шизофреника из сумасшедшего дома. В общем, не слабый сюжет в контексте моей писательской биографии.

— Тем не менее, первый вполне очевидный успех упрочил твой социальный статус. В какой мере тебе удалось им воспользоваться?

— Ничуть не упрочил. А что касается социально-бытовых привилегий, которые дарило писательство, то они меня вообще никак и никогда не коснулись, потому что в СП (Союз писателей Москвы) я вступил до смешного поздно, когда это членство уже не давало никаких практических житейских выгод и стало по сути лишь эфемерным символом.

Литература средств на пропитание и содержание семейства мне не давала — гонорарные поступления за публикации были крайне редки и нерегулярны. Да и можно ли считать литературным заработком многолетние галеры внутреннего рецензирования? Довольно прилично, долгие годы и достаточно постоянно подкармливала сценарная работа на телевидении, но это, конечно же, тоже... не совсем литература.

В СССР у меня вышла книжка «Картошка в натюрморте» (1982) – с одноименной повестью и повесть «Песня», потом, спустя много лет, роман «Сбить любой ценой!» (1997) в серии «Русские тайны», выходившей под общим псевдонимом фантомного автора «Андрей Таманцев» (по имени главного героя очень хорошего военно-приключенческого романа Владимира Богомолова «Момент истины») и еще несколько детективов, написанная в начале 90-х книга «Перед Чашей» — духовно-религиозные истории и размышления в рассказах. Вот и все, что я хотел бы назвать. На сегодня я автор семи книг прозы, множества публикаций в периодике, но с уверенностью сказать, что моя писательская судьба вполне состоялась, вряд ли можно. Хотя некоторые мои вещи были даже переведены и напечатаны за границей: в ГДР, Венгрии, Греции, США. Впрочем, сетовать на небеса и провидение я не собираюсь — что посеял, то и пожинаю.

— С началом так называемой перестройки вроде бы многое изменилось: и печататься стало проще, и цензурные препоны рухнули, однако быстро выяснилось, что у этой «свободы» есть изнаночная сторона, не совсем отрадная. Тебе тоже пришлось, как многим, пройти полосу разочарований, отдать дань коммерческой литературе?

— Ну, скажем, подрабатывать писанием порнухи или чем-то в сем роде я не мог по определению — и как человек, и как христианин... Хотя неоднократно и предлагали, и соблазняли неслыханными для меня деньгами. Но деваться было некуда, жизнь брала за горло, и я принялся за незнакомое амплуа и стал вдруг весьма успешным детективщиком, написал за два года пять 500-страничных историко-авантюрных и политико-социальных романов, три из них были изданы и разлетелись молниеносно, а два таинственно исчезли в пучинах кормившего меня издательства. Правда, деньги заплатили все, сполна, но условиями договоров лишили меня каких-либо авторских прав. Так, к примеру, я лишь через Интернет узнал уже в Германии, что по трем моим романам сняты телесериалы, о чем меня даже не удосужились уведомить. Один двухсерийный фильм я видел на кассете, которую прислала из России моя приемная дочь, — убогая низкопробная дрянь, о какой и говорить не хочется. Было откровенно стыдно — за людей, халтурно и цинично расправившихся с достаточно грамотно сделанной и серьезной книгой о современной России.

Насчет разочарований... Удручало, как стремительно все опускалось и разлагалось.

— Постперестроечные годы и эмиграция что-то изменили в твоем отношении к СССР, к России?

— У меня с СССР всегда были натянутые отношения — я же с младенчества возрастал плотию в сибирской ссылке, в полусотне километров от Ачинска. Но СССР и Россия всегда были для меня четко разделены. Хочу при этом заметить, что при всем органическом неприятии многих «прелестей» нашей тогдашней советской жизни – я, тем не менее, всегда чувствовал себя гражданином своей страны, которая мне глубоко дорога, несмотря на все парадоксы, все драмы и дикие извивы истории. Самым тяжким и постыдным мне всегда казалось засилье серых, неотесанных и, что уж там – просто бездарных людей у главного штурвала и прочих управляющих рычагов государственной власти. Думаю, это тонко ощущали и наши духовно-политические попечители — незримые палки в колеса я получал уже тогда, когда и не помышлял об этом. Впрочем, кто через это не прошел? Что радует — под вечны своды могу сойти с чистой совестью: ни в какой пакости не был замешан, никому судьбы не попортил и дороги не перебежал. В чем, конечно, никакого героизма нету ни на гран. Что касается перестройки... Всегда, все видя и все понимая, очень тепло и благодарно относился и отношусь к Горбачеву, к начавшимся с его приходом переменам. В августе 91-го я пришел после двух бессонных суток от Белого дома к «Московским новостям» на Пушкинскую площадь и стоял в толпе, исполненной счастья и энтузиазма, что весь этот серый мрак и морок вроде как рассеивается. Но когда через день лихой и шалый народ под водительством кого надо кинулся грабить и крушить ЦК и валить монументы железных тезок — понял, что здесь ничего не изменится.

— В 90-е годы в Германии оказались многие наши знаменитые соотечественники — писатели Войнович и Василь Быков, клоун Олег Попов, Плисецкая с Щедриным, причем облюбовали фешенебельный Мюнхен, а ты поселился в городке абсолютно провинциальном. Это было вызвано только финансовыми, или какими-то иными соображениями?

— Я в Германию приехал на абсолютно пустое место. Оснабрюк невелик, около 180 тысяч жителей, но это город с древними культурными традициями, ему больше тысячи двухсот лет. Здесь чрезвычайно активная, богатая и разносторонняя культурная жизнь, настолько многообразная, что не может не изумлять и не восхищать. Старинный университетский торгово-промышленный город, имеющий право гордиться своей историей. Несмотря на многие тяжелые для меня жизненные обстоятельства, он стал для меня очень дорогим местом. Я его люблю и не хотел бы жить в большом и шумном городе — в Берлине, Кельне или Гамбурге. Здесь я живу полноценно и полнокровно, город мил, люди доброжелательны. У меня обширное общение как с коренными жителями, так и с русскоязычными. Здесь я встретил и обрел много славных и во всех отношениях замечательных друзей, в их числе и мои коллеги, с которыми довелось работать в музее Эриха Мариа Ремарка. Это прямо мистическая в контексте моей судьбы история. Я с юности очень люблю Ремарка, как люблю писателей, которые тверды, стойки и последовательны в своем отношении к нравственному долгу личности перед Богом, историей и своим народом. И здесь каждое слово — тоже о Ремарке, который был солдатом, гуманистом и хранителем тех ценностей, которые сегодня стремятся признать обветшавшими. С таким отношением в душе я приехал в город, где он родился, я жил в двух минутах ходьбы от дома, где его кормила грудью любимая мать, откуда он ушел на войну... И мне повезло работать в музее Ремарка, сотрудничать с чудесными, влюбленными в него людьми — людьми высокой духовной культуры, огромных знаний и соответственных жизненных принципов.

— Наличие вблизи хороших людей — это одно, но писателю невозможно существовать вне литературной среды. Имеется ли там хоть какой литературный круг, с которым хотелось бы сблизиться, или русскоязычные издания, с коими можно сотрудничать?

— Знаешь, я и в России всю жизнь держался в стороне от писательской среды, от внутрилитературных и окололитературных отношений. Потому что я человек до ужаса не тусовочный, хотя и до ужаса компанейский. Вот и прошел – вопреки наказам Чехова несмотря ни на что общаться с литераторами – мимо обычной литературной жизни, «как косой дождь». В Германии живут двое моих старых московских знакомцев, которых я полагал в сердце своем близкими людьми. Но оба они, и прозаик (известный и отличный писатель), и поэт (тоже не из последних, с прекрасным лирическим голосом) мне ни малейшей человеческой помощи и профессиональной поддержки оказать не захотели. Права оказалась, к несчастью, ныне уже покойная О. Бешенковская, сказавшая: «Запомните и не обольщайтесь: вы найдете тут совсем других людей, прежние люди кончились — тут каждый только за себя!» Ее слова, по моим наблюдениям, оказались абсолютно справедливыми и точными. Так что я, еще в Москве научившись жить в плотном герметичном пространстве своего профессионального одиночества – продолжил и здесь сие привычное занятие. Впрочем, есть некая организация, именуемая МАПП — Международная ассоциация Писателей и Публицистов. Я оказался состоящим в ее членах и даже получил статус Почетного члена или что-то в этом роде. МАПП выпускает ежемесячник «Настоящее время», его редакция находится в Риге, а филиалы и отделения в разных странах Европы и мира. Там работают милые славные люди, с которыми я только разговаривал по телефону и лично никогда не виделся. Они изредка печатают меня в своем альманахе.

— Существовал ли для тебя языковой барьер? Сколь хорошо ты владеешь немецким и насколько знание языка позволяет тебе здесь чувствовать себя своим?

— Немецкий мой равно смешон и убог, я сознаю это лучше всех. Куда лучше тех любезных и благовоспитанных немцев, которые называют мой жуткий немецкий «хорошим». Однако, что правда то правда, я уже в состоянии не только с грехом пополам разобраться в каких-то нескончаемых бюрократических бумажках, но и предерзко пообщаться в немецком обществе и даже рассказать анекдот, который вызовет у них смех. Но на самом деле я говорю прескверно, понимаю еще хуже и потому часто оказываюсь в смешных и нелепых ситуациях.

Из книги «Перед Чашей» следует, что ты рано приобщился к церкви, причем в те времена, когда стояние со свечкой в храме у нас не было государственной политикой. Под чьим влиянием? Кто был твоим духовником?

— Я пришел в церковь в самый разгар хрущевских гонений на религию, веру и верующих. Появление молодого человека в храме было событием и преследовалось жестоко и разнообразно: вышвыривали из вузов, гнали из комсомола, устраивали разные пакости — например, меня регулярно и с садистской наглостью фотографировали в храме со вспышкой прямо в лицо. Особенно лютовали на большие церковные праздники, поэтому в такие дни обычно уезжал в какую-нибудь малюсенькую церквочку в какой-нибудь дальней местности. По этим причинам моя жизнь церковного человека была глубоко засекречена для окружающих. Тем паче, что отец был членом партии, а мать — еще недавно репрессированной. Мне приходилось держать в глубокой тайне от собственного отца, что тайно крестивший меня впоследствии священник о.Леонид часто бывает у нас дома и мы ведем долгие и важные разговоры с ним. Мама была верующей православной с самого детства. Крестила ее в камере Бутырской тюрьмы сокамерница-игуменья одного из монастырей, а крестильный крестик они слепили из кусочка тюремного хлеба. Мама почти всю жизнь носила этот окаменевший крестик в ладанке на груди. А я крестился в 1969 году — только что справил сорокалетний юбилей этой даты. Моим другом и духовным отцом был один из замечательнейших священников, которых мне довелось знать — тогда настоятель Николо-Хамовнической церкви, а ныне архимандрит Леонид Гайдукевич. Сейчас он настоятель нескольких небольших храмов в Литве. Любовь и глубокая признательность к этому человеку сохранилась во мне на всю жизнь.

— Что собой представляет православная церковь, которую ты здесь посещаешь?

— Бог управил так, что разойдясь здесь с женой и разъехавшись с нею, я живу теперь прямо напротив своей церкви — она у меня весь день перед глазами. Это сербская православная церковь, с которой у нас полностью тождествен богослужебный канон. Сербы служат свою Литургию по воскресеньям, а нам на братской основе храм отдан для богослужений по субботам. Окормляет чудесный приход тоже необыкновенный священник, протоиерей о.Евгений Илюшин. Он в Германии не по церковной командировке, а постоянно — с женой, русской немкой. Сам он — из Тулы, священник РПЦ Московского Патриархата. В нашем приходе более ста человек из России, Украины и других республик. Постоянно присутствующих на богослужениях — примерно 60-70 человек, не считая детишек, которых полным-полно.

— Слышал, что в Германии ты снова тряхнул стариной — взялся за кисти и вроде бы стал писать иконы. Выполнил какой-то конкретный заказ?

— Я здесь впервые всерьез занялся иконописью и написал две большие, почти полутораметровые иконы — «Господа Вседержителя» и «Богородицу со Младенцем» — по канону «Благодатное Небо», известному по росписям Виктора Васнецова во Владимирском Соборе в Киеве. Написал их в дар церкви, которая оплатила мне только стоимость материала. Возился я с ними невообразимо долго, пять раз переписывал, пока добился желаемого результата. Это был мой первый опыт, и строгие профессиональные иконописцы наверняка увидят там массу огрехов и ошибок, хотя отзывы от них в основном хорошие. Лик Христа не совсем соответствует общепринятому, выполнен скорее в академической манере. Но в конце концов, есть же в нашей Церкви и такая традиция. Обе иконы находятся в православном храме в городе Лингене, в 90 км от Оснабрюка. А для меня иконописная работа продолжается.

— Ты, конечно, вправе уверять, что все твои интересы сегодня сводятся к иконописи, однако я надеюсь, что и литературу ты не забросил — неспроста ведь в свой недавний приезд интересовался, в какое издательство лучше обратиться с серьезной прозой. Так что ты имеешь предложить? — роман, рассказы, воспоминания?

— Могу предложить и рассказы, и воспоминания. Романы мои пока не доведены до того состояния, когда я мог бы публиковать их со спокойным сердцем, — это очень большие и сложные книги, в них заключен весь смысл оставшейся жизни. Но я не уверен, что их заряд и содержание кому-то нужны в нынешней России. Уже много лет исполняю некий сводный труд — автобиографический: это моя собственная жизнь в историях-рассказах. Есть и довольно смешные истории. Вообще во мне абсолютно нет страха показаться смешным — никто так не посмеется надо мной, как смеюсь я сам.

— В заключение — какой вопрос ты хотел бы задать самому себе?

— Один единственный — самый коренной и актуальный: когда ты, старый лентяй, в конце-то концов допишешь свои книги? Успеешь ли?


Фотогалерея


Комментарии

Alexander, 05 мая 2010

Читал в юности в "Юности" Картошку в Натюрморте. Может в том, что стал художником есть часть "вины" и этой повести. Хотел перечитать, через поисковик попал сюда. Желаю Феликсу от всей души завершить все начатое и замыслить еще и новое что нибудь. Успехов во всем.

Лида, 09 февраля 2011

A я тоже через поисковик попала на эту страницу, но искала я не господина Ветрова, а координаты отца Евгения ))))
Однако, думаю, нужно почитать его произведения, не зря ведь я попала сюда!
Кстати, 13.12.2009 сыночка своего крестила в городе Линген, таинство проводил о. Евгений.
Феликс, Вам желаю творческих успехов и шлю привет из города Нордхорн ;)

Игорь, 05 марта 2011

Феликс Аркадьевич, я ваш бывший участковыйт-Иванов. если помните эпопею с трудоустройством. До сих пор храню подаренные Вами и Вашей мамой (Ириной Маевской) книги - "Картошка в натюрморте" и "Ийо Кут".Очень рад что вы все же добились практически всего чего когдато хотели.

Евгений Надалинский, 23 января 2012

Уважаемый Феликс Аркадьевич, здравствуйте.
Вы меня вряд ли вспомните. Меня зовут Евгений. Я был однажды у вас в гостях вместе со своим учителем рисования и живописи Валентиной Деминой в году, где-то, 1977-ом.Вспомнить страшно. Я тогда не поступил в МХУ, а жаль.Случайно нашел вас в интернете, простите, но очень рад.
Желаю вам здоровья, успехов.

С уважением Евгений Надалинский

Евгений, 23 января 2012

Феликс Аркадьевич, здравствуйте.
Вы меня не помните, но это не важно. Я вас помню. Не пугайтесь. Нашел вас в сети случайно. Очень обрадовался. Я иногда в сети встречаюсь с работами Климова, Кембриджа, Кислицына и прочих титанов кисти. Спасибо моему преподавателю изо Валентине Деминой, это она привила мне любовь к вашему поколению, дай Бог ей доброго здоровья.
Я тот мальчик, который не поступил в МХУ, а жаль. И съел всю жареную картошку у вас дома, приготовленную вашей замечательной мамой.
Дай Бог вам доброго здоровья.
С уважением Евгений Надалинский
Москва 23 января, 2012 года

Галина, 17 ноября 2012

 Феликс Аркадьевич, здравствуйте. Я Кондратьева Галина Витальевна, обращаюсь к Вам от Шевыканского землячества. Ваша мама жила в нашей деревне и написала роман "Два счастья". К большому нашему сожалению, найти книгу не можем. Нам детям и внукам героев книги очень хотелось бы прочитать ее. Моя сестра Григоренко Валентина была дружна с вашей мамой. Может у Вас есть отсканированная копия романа. Мы были бы благодарны Вам. Через год уехавшие жители деревни Шевыкан приезжают на малую Родину. В 2013 году как раз наш сбор, мы Вас приглашаем. Дату сообщим обязательно.

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская