Поэзия по дороге к Родине
Филолог, журналист Семен Габай прислал по электронной почте в редакцию «Иных берегов» подборки стихотворений нескольких довольно интересных авторов из готовящейся им к печати Антологии русскоязычной израильской поэзии «Звездный ковчег». Это уже 3-й выпуск Антологии, в подготовке и издании которой он принимает участие как инициатор, составитель, издатель. У нас состоялся короткий оживленный телефонный и «имэйловский» разговор о проблемах, неизбежно встающих перед живущими за пределами России авторами, пишущими на русском.
И вот по предложению редакции Семен Габай подробно отвечает на наши вопросы.
- Существуют самые разные точки зрения, высказываемые и в печатных средствах массовой информации, и в различных интернетовских сайтах о предназначении и статусе зарубежных русскоязычных авторов. В публикациях и дискуссиях на эту тему споры ведутся даже и о том, как этих авторов классифицировать, являются ли они представителями литературы русской или, скажем, израильской русскоязычной; о том, на какое место и на какую роль они могут претендовать в таком многограннейшем явлении, каковым является современная русская литература, русская поэзия…
- Хочу отметить прежде всего, что и самим авторам трудно самоопределиться, как-то обозначить для самих себя, в чем состоит их назначение, роль, для чего они, в конце концов, творят – ведь им, как правило, приходится существовать в условиях очень непривычного, своеобразного, дискомфортного вакуума языкового, а порой и социального. Скажем, даже в условиях Израиля, где в отличие от Германии, США, Канады, чуть ли не четверть населения – русскоговорящие, – вроде бы получается так, что создаваемая на «великом, могучем» поэзия – никому не нужна. Для молодежи из Союза родной язык уже иврит, русский постепенно забывается, сходит на нет, а старшее поколение носителей языка, интересующееся «высокой» поэзией, выглядит чуть ли не мастодонтами.
Современные компьютерные технологии позволяют поэтам даже в домашних условиях издавать сборники, практически неотличимые от печатаемых в типографиях, в условиях современного полиграфического оборудования. И наблюдается такая вот типичная ситуация: издает автор, как правило, 40-50 экземпляров – на большее количество нет средств, раздает их родственникам, друзьям, знакомым, иногда даже несколько десятков экземпляров удается продать на презентациях и тем самым частично компенсировать понесенные расходы.
- Ну, издал, раздарил, распродал несколько книжек – а дальше что? Ни рецензий, ни попыток вступления в Союз писателей, ни благожелательного или не очень общественного мнения и признания. Занятие таким «самиздатом» представляется, наверное, совсем уж бессмысленным?
- Все-таки я бы этого не сказал. Во-первых, стоящий на полке у тебя самого и у твоих знакомых сборник – это уже качественно иное явление, чем разбросанные в ящике стола рукописи: появляется и чувство ответственности за то, что ты пишешь, и ощущение, пусть порой сомнительное и спорное, сопричастности к литературе. Во-вторых, я знаю примеры, когда сборник, изданный даже крохотным тиражом, порой начинает жить не зависящей от автора жизнью: он может попасть к композитору, и тот напишет песню, а песня может и зазвучать; были случаи, когда книжка стихов отправлялась знакомой в Одессу, та отнесла ее в библиотеку, а там она попалась на глаза эссеисту, и в газете появлялась рецензия. И так далее.
Но все это, конечно, случаи нетипичные, единичные. В основном сборник издается у нас как бы в пустоту – никакого привычного нам по прежней жизни отклика, общественного резонанса.
- Так что же остается делать? Перестать писать? А если продолжать – то для чего?
- Вот мы и подошли к самому, с моей точки зрения, главному. Сегодня, в общем-то, пишущие на русском языке в Израиле ориентируются – и это кажется естественным – на Израиль – на наши книжные магазины, газеты и журналы, на презентации в клубах и актовых залах наших городов. По моему же глубокому убеждению, любому, пишущему на русском языке, нужно все же ориентироваться на Россию – страну, где язык этот – основной, государственный. Скажем, по аналогии, было бы смешно, если бы немец, живущий в России и пишущий на немецком, рассчитывал на живущих здесь же немцев – какой в этом смысл, когда существует Германия?
Но беда в том, что в Израиле, США, Канаде, Германии, где проживает множество русскоговорящих, и в самой России не существует структур, которые способствовали бы установлению организационных и творческих контактов всего талантливого, самобытного, что существует в русскоязычном зарубежье, с издательствами, книжными магазинами, средствами массовой информации России.
И поверьте, что от этого страдают не только сами авторы. Я знаком с творчеством очень многих, не побоюсь этого слова, талантливейших, хоть и никому не известных, израильских поэтов и прозаиков, и от этой их изолированности от России, уверен, несут урон и сама русская литература, и российские читатели – сколько замечательных стихов, поэм, рассказов, повестей и романов доставили бы им подлинное эстетическое наслаждение, если бы удалось изменить эту ситуацию!
- Но не следует забывать о возможности перевода современных русскоязычных авторов – бывших наших соотечественников – на язык тех стран, где они проживают. Ведь такие переводы существуют.
- Их, насколько мне известно, очень и очень мало, буквально – капля в море. И знаете, мне кажется, что трамплином для того, чтобы, предположим, наших авторов перевели на иврит, или на английский, могут послужить, в основном, только публикации именно в России. Вспомним триумфальное «вхождение» в пантеон русской поэзии Марины Цветаевой. Чтобы она стала всемирно известной, ей нужно было сначала вернуться из зарубежья, где она проживала в эмиграции, в Россию, в ее литературное пространство, а уже из России она начала победное шествие в зарубежную, мировую литературу.
А вот другой характерный пример – поэзия Владимира Набокова. По какой-то неведомой, непостижимой причине в России и в зарубежье Набоков, известный и ценимый как прозаик, очень мало известен и ценим как поэт. И даже истинные, фанатичные любители поэзии, коих в России немеренное количество, явно недооценивают этого мага и чародея стихотворных строк.
Быть может, причина в том, что его «возвращение» не поспело к поре эсэсэровской «оттепели», для которой был характерен небывалый всплеск интереса к поэтическому творчеству – и отечественному, и эмигрантскому.
А когда стихотворные произведения Набокова, наконец, удостоились, уже в эпоху так называемой «перестройки», внимания издателей и знатоков литературы, время было упущено, и его утонченное, изысканное, колдовское мастерство владения словом, ритмикой, созвучиями русского языка не оказалось по достоинству оцененным.
Духовный, нравственный, интеллектуальный мир российской интеллигенции был сформирован не в последнюю очередь гениальными строками Пушкина, Лермонтова, Блока, Есенина, других классиков – имя Бродского стоит пока – пока! – особняком. Хотелось бы верить, что в этом ряду со временем можно будет назвать и достойные имена современных русскоязычных зарубежных поэтов, многие из которых пишут пока, к сожалению, «в ящик стола».
Нехама ОЗЕРОВСКАЯ
***
Давно окончилась премьера, поставив точку навсегда.
И на галерку из партера нас отодвинули года.
Лишь сердце дрогнет, вспоминая наивных челочек
букет –
Родная шестьдесят седьмая была нам домом много лет.
Давно за нами тек послушно веселый детский ручеек,
Но до сих пор неравнодушно я школьный слушаю
звонок.
Сегодня мы в рядах последних, и пролетел не день,
не час…
Но с двадцати-тридцатилетних она ведь начиналась с нас.
***
Удостоверив окончанье эпохи завязью Начал,
Крадется противостоянье, покуда не рубя сплеча.
Еще не слышен и не понят нерасшифрованный намек,
Но, как на тайном полигоне, то там росток, то тут
звонок.
То здесь с резьбы соскочит винтик, то там
заволновалась гладь…
Непроницательный политик спешит прореху залатать.
Но очевидна уязвимость и тщетна, кажется, борьба,
Когда и оптом, и на вынос Земли решается судьба.
Латанье дыр бесцельно вовсе, и очевиден поворот.
Готовься, человек, готовься – вот Апокалипсис грядет!
***
Все – будней пресная сутулость, но вдруг, сжигая явь
дотла,
В стихи душа моя рванулась и в невесомость уплыла.
Стекают дней куда-то свечи, ночами придавив фитиль,
Но кто-то взял меня за плечи, и волнами вернулся
штиль.
Нет, не снаружи ветер мчался, нет, он не буйствовал
листвой!
Внутри, во мне, переливался негромкий голос,
но живой.
Пусть бренным горизонт обужен, и вяло блекнут
фонари,
Но наши Боги – не снаружи, и небеса – у нас внутри.
***
На все, наверно, есть причина. И ненавидя, и любя,
Она весьма красноречива при оправдании себя.
Причина – воплощенья завязь, подмостки – слово
или жест.
А следствие, повинно каясь, влачит ее тяжелый крест.
Она крыла дарит размаху и предвещает поворот,
А следствие потом на плаху повинно голову кладет.
***
А с первым встречным я болтаю ни о чем, слова
вне мысли нижу легковесно,
И мы один к другому ни при чем, и потому
бок о бок нам не тесно.
Порою я с собой наедине, как с посторонним –
вряд ли откровенней,
И что-то мимолетное во мне, как тень без света,
или свет без тени.
Но я себе – оценка и печать, и дискутирую я, губ
не разжимая.
Как просто было б с опыта начать, поступок каждый
с ним соизмеряя.
И мне тесней, когда в себя гляжу, и судьи мне –
прожекторы, не свечки.
И пистолет в себя я навожу… Момент - и грянет залп
у Черной речки!
Александр АЛОН
ПЕСНЯ
ОБ ИЕРУСАЛИМЕ
Сколько будет ему
лет
Не дано никому
счесть.
Ничего у меня
нет,
Только он у меня
есть.
Я стою перед ним
нем,
Я держусь изо всех
сил,
Потому что живу
тем,
Чтобы он у меня
был.
Камень этот зимой
сыр,
Но не тронут зато
льдом.
И на весь ледяной
мир
Только здесь у меня
дом.
Ноша граждан его –
крест,
Доля граждан его –
бой,
Но среди мне чужих
мест
Только он у меня
мой.
У Господних упав
ног,
Об одном я молю
днесь:
Коль оставит меня
Бог,
Пусть оставит меня
здесь.
И до самого дна
лет
Донесется тогда
весть:
Ничего, что меня
нет,
Если он у меня
есть.
ПИСЬМО ВТОРОЕ
Прочти, мой Боже, строки эти.
Я одинок на этом свете.
Ты одинок на свете том.
Я знаю: Ты пути не застишь,
И небеса открыты настежь.
Но я приду к Тебе потом.
Потом, когда душой нетленной
Вступлю в распахнутой вселенной
В врата сверкающей слюды…
Ну а пока беззвучно внемлю
И не могу покинуть землю,
Где каблучков ее следы.
То место, где они стучали,
Не отягченные вначале
Любой приметою плохой,
Моим отчаяньем, Всевышний,
Моей порубленною вишней,
Моей засохшею ольхой…
Там, в волнах вечного движенья,
Порой мелькает отраженье –
Ее второе бытие.
Там в жарком воздухе доселе
Еще дрожат и не осели
Крупинки голоса ее.
Я этой тайны не нарушу,
Тоски не выплесну наружу.
Я чашу осушу до дна.
Не прикоснусь к иному зелью
И буду пить за эту землю,
Что с ней у нас всего одна.
Я долю не примерю чью-то,
Я больше не поверю в чудо,
И, уходя в небытие,
Не попрошу иного, Боже,
Лишь – уготованное ложе
В земле, которая ее…
ПИСЬМО
Письмо – взамен не сказанным словам,
Строка – когда не обретенным узам.
Желанный, я не повстречался вам,
А встреченный, я не был вами узнан.
Казалось бы, я тот же, – но увы!
Полночный жар иной, чем полуденный.
Как странно, что не различили вы
Во мне героя ваших сновидений.
Того, кто обручальное кольцо
Дарил вам с долгожданными словами,
Казалось бы, я с ним одно лицо,
Одно лицо, возлюбленное вами.
Казалось бы, вовек он – это я,
Вам явленный из неоглядной дали,
О ком, молитву в сердце затая,
Вы помнили, кого вы столько ждали.
Мы встретились на счастье, на беду,
И миновав, и не сказавши слова,
Неузнанный, я навсегда уйду,
И никогда вас не увижу снова.
Уйду, не разлюбив, не изменя.
Разуверять и незачем, и нечем.
Ведь ждете вы по-прежнему меня,
Уже не помня обо мне, ушедшем.
Ну так сожгите за собой мосты,
Ну так швартовы памяти обрежьте.
Я кану в ваши прежние мечты,
Чтобы служить вам верно, как и прежде.
И из последних запредельных сил,
Чтоб вам воочию дивиться чуду,
Я стану тем, что вами встречен был,
И узнан буду, и оплакан буду.
ПЕСНЯ О ЛИШНИХ ЛЮДЯХ
По самой утренней поре
Войска построены в каре,
Штыки расплавлены в заре
Луча Господня.
И все, кто первые в строю,
И те, что сбоку на краю,
Перезнакомятся в раю
Еще сегодня.
Они не глупы, не грубы,
Они вполне сумели бы
Предначертание судьбы
Прочесть любое.
Дружны бы стали и нежны,
Клинки убрали бы в ножны,
Хотя важны, хотя нужны
Клинки для боя.
И, ни о чем и ни о ком
Не помня в случае таком,
Они уверены тайком
В любви Всевышней.
И все в годах и не в годах,
С собою искренне в ладах,
И в их сверкающих рядах
Никто не лишний.
О том и слух, о том и речь,
И в череде кровавых сеч
Кому там жить, кому там лечь –
Укажет случай.
Под рокот пуль, под грохот мин
Живым, наверно, свет не мил,
Зато убитым светит мир
Гораздо лучший…
Не в этот мир, не в этот бой,
А в мир бездонно голубой
Мы, не убитые, с тобой
Вольемся вскоре…
Войска построены в каре,
Войска дымятся на жаре,
А мы сегодня на заре
Уходим в море.
***
Памяти В. Высоцкого
Еще антракт не весь,
Еще не вся опала…
И звуковая взвесь
Еще не вся опала.
А что тебе невмочь –
Не слышно между делом…
Володя, что за ночь
На этом свете белом!
Ты им свое сказал,
Но в колокольном гуде
Все не пустеет зал,
Все не уходят люди.
Снега ложатся влет,
Земля звенит от стужи.
Володя, что там – лед?
Плевать, ему же хуже…
Когда тоска умрет,
Когда зима растает,
Придет опять черед,
Опять пора настанет
Дышать, и петь, и сметь,
Лететь, упав на гривы.
Володя, что нам смерть,
Пока другие живы!
Елена КОВРИГО
ПРЕЛЮДИЯ ЛЮБВИ
Мой выдуманный дом был на песке построен
Из легких кирпичей: из песен и стихов.
Покуда бури нет, пока песок спокоен,
Ищу защиты в нем от звездных сквозняков.
До той поры, пока лишь добрый ветер дует,
Мне кажется, что прочен и надежен он.
Я на стене камин старательно рисую...
Иллюзия тепла – мой выдуманный дом.
Мой выдуманный дом – наивная обитель.
В нем ангел-добродетель подпевает мне,
С ним спорит по ночам мой ангел-искуситель
И я под этот спор ворочаюсь во сне.
А листья за окном летят, сбиваясь в стаю,
И мокнут под пожухлым медленным дождем
Под капель перестук я прошлое листаю...
Иллюзия любви – мой выдуманный дом.
В мой выдуманный дом вхожу без вдохновенья...
Расстроенной гитары нервный перебор...
В нем о вчерашнем дне пустые сожаленья,
О будущих мечтах напрасный разговор…
И, будто бы назло, твоя разбилась чашка,
И как немой укор - пустой фотоальбом.
Я снова жду звонка, но думаю все чаще:
«Иллюзия семьи – мой выдуманный дом».
Осенне-скучный дождь стучит по черепице,
Невольную усмешку прячу под зонтом...
Мой выдуманный дом теперь мне только снится –
Заброшенный в песках несбывшийся фантом.
Я затоплю камин, огонь согреет руки...
И пламя осветит реликвии мои:
Гравюру на стене «Иллюзия разлуки»,
А рядом акварель – «Прелюдия любви»...
* * *
Сумерки. Осень. Фотоальбом.
Жалобно скрипнула памяти дверца.
Тихо бормочет дождь за окном.
Слушая дождь, я скучаю по детству...
Снег и сугробы до неба. Мороз.
Мамины руки помогут согреться.
Счастье пронзительно-ярко, до слез.
Нет, не по снегу скучаю, по детству...
Дворик московский. Качели. Грибок.
Рыжий мальчишка, что жил по соседству.
Замки воздушные, вечность - не срок.
Грустно немного. Скучаю по детству...
Запах корицы, фонарь за окошком.
Все это мелочи, милые сердцу.
Желтый зайчонок и кукла Сережка.
Господи, как я скучаю по детству...
За полночь лужи покроются льдом,
Вот уж который октябрь встречаю.
Сумерки. Осень. Фотоальбом.
Слушаю дождь и по детству скучаю...
Штопаю прошлое...
На непрочном бумажном кораблике
Уплываю по талой воде,
И фарфоровый хрупкий журавль в руке –
Воплощенье забытых надежд.
Пролистав свою жизнь суматошную,
Отрекусь от тюрьмы и сумы.
Я надежно заштопаю прошлое,
Возвращаясь в далекие сны.
На холстине мечтаний заброшенных,
Что в каморке висит на стене,
Залатаю картинку из прошлого
И прорехи на старом сукне.
Прикоснусь к полотну в нетерпении
Незаметным движением рук,
Изменяя в пространстве и времени
Диалектику встреч и разлук.
Просто сделаю парус из зонтика.
Как девчонка, волнуясь чуть-чуть,
Вместе с радугой, солнцем и дождиком
Я пытаюсь года обмануть.
Машут мне пешеходы промокшие,
И по талой весенней воде
Я, заштопав далекое прошлое,
Уплываю навстречу судьбе...
ПОСВЯЩЕНИЕ МАРИИ МАГДАЛИНЕ
Не опускаясь на колени,
Но все ж покорная судьбе,
Вверх по невидимым ступеням
За шагом шаг иду к Тебе.
Пусть в Храме средь икон уставших
Моя молитва не слышна,
Шепчу с отчаянием падших:
«Помилуй, Боже, - я грешна...»
Что предначертано – свершится,
Фатальный круг сомкнется вновь,
А я – святая иль блудница –
Твое творенье: плоть и кровь.
Я только Женщина земная
Свой путь должна пройти сполна.
Я – только женщина. Я знаю,
Что в этом лишь моя вина.
Вокруг меня безумцев стая,
То смех, то плач, то тишина...
Но Ты со мной... и замираю
В предощущеньи – прощена...
Фотогалерея
Отправить комментарий