Город с раскосыми глазами

Город с раскосыми глазами

 

Харбин. Откуда только не протянулись сюда родословные нити в конце XIX столетия, а потом в послереволюционные годы XX. Здесь, на маньчжурской земле, они сплелись в удивительный узор судьбы города, аналогов которому нет и, пожалуй, уже не будет.

К середине 50-х этот узор стал прозрачней и тоньше. Люди покидали Харбин и перебирались в иные края. В Россию, Австралию, Америку, Бразилию. Постепенно город утрачивал свои неповторимые черты и в конечном итоге стал лишь воспоминанием, легендой. Русской Атлантидой.

Но вот что поражает. В каких бы точках земного шара не прорастали корешками родословные веточки бывших харбинцев, какие бы расстояния не разделяли их, они продолжали и продолжают оставаться единым целым. Бережно, даже ревностно, хранят они родовую память, передавая от одного поколения к другому уникальные семейные архивы – документы, фотографии, рукописи, вырезки из старых газет, письма… Благодаря этим свидетельствам мы прикасаемся к тому, что принято называть живой, не придуманной историей.

В дальневосточном городе Хабаровске, откуда до Поднебесной, что называется, рукой подать, живет семья Скворцовых. Этих людей объединяют сорок четыре года счастливой совместной жизни, дети, внуки. И общая родина – Харбин. Правда, познакомились Александр Борисович и Ольга Николаевна уже в Хабаровске, после того, как вернулись каждый своей дорогой на историческую родину. Здесь две родословные – Скворцовых и Залесских – стали единым целым.

 

 

Потомки атамана «Астраханскаго казачьяго войска»

«Старое сломано и разбито настолько основательно, что иной раз по уцелевшим обломкам нет даже возможности установить, что они представляли собою раньше. И тем ценнее при таких обстоятельствах все то уцелевшее, ибо это уцелевшее представляет собою кусок прошлого, которым не может не интересоваться каждый, считающий себя культурным человеком и рассматривающий настоящее, как имеющее неразрывную органическую связь с прошлым. Это приложимо к истории в широком смысле этого слова, но этот принцип не может быть отвергаем и во всех других случаях, когда приходится обращаться за справкой в прошлое… Что было, то прошло и быльем поросло, но между поколениями, отошедшими в вечность и поколением настоящим, тем не менее, всегда остается связь, хотя бы в виде наследственности, которой, конечно, никто не станет отрицать. Хотя бы поэтому для каждого важно знать, от кого он происходит, кто были его предки и как они жили…»

Этими словами начинается исторический очерк, посвященный роду Скворцовых. Его автор – дед хабаровчанина Александра Борисовича Скворцова – Василий Александрович Скворцов, известный в Харбине юрист, с которого и началась маньчжурская линия в родословной астраханских казаков Скворцовых. Над рукописью он трудился несколько лет и завершил ее в 1931-м. Занимаясь столь кропотливой работой «исключительно для потомков рода Скворцовых», Василий Александрович в итоге создал основательное исследование, где отразилась история Астраханского казачьего войска, берущая свое начало в 1721 году (именно тогда астраханских стрельцов переименовали в казаков) и обрывающаяся в 1918-м. Материалами для составления очерка послужили самые разные источники: «История Астраханскаго Казачьяго Войска» в 3-х частях, написанная полковником И.А. Бирюковым в 1911 году, редчайшие документы (например, рукопись 1804 года, оставленная правнуком основателя рода Скворцовых), письма современников и собственные воспоминания автора.

Итак, отправная точка – Федор Скворцов, чье имя встречается в 1790 году в списке казаков, поселенных в станице Городофорпостинской (позднее Атаманской) напротив Астрахани, на правом берегу Волги. Это первое исторически зафиксированное упоминание фамилии Скворцовых. «С большой вероятностью можно предположить, что этот Федор Скворцов был прапрадедом пишущего настоящие строки, и от него пошел род Скворцовых, – отмечает В.А. Скворцов. – Кроме того, отец автора настоящего очерка, Александр Васильевич Скворцов и дядя Василий Васильевич неоднократно подтверждали, что они происходят из упомянутой станицы Городофорпостинской и что именно поэтому отец его получил для себя в этой станице усадебное место, на котором построил для себя дом…»

А вот родоначальником дворянской ветви этого рода стал Василий Филиппович Скворцов. Он начал службу на страже Отечества в 1778 году и прошел все воинские звания от капрала до войскового старшины. Будучи человеком отчаянным и смелым, он расправлялся с неприятелем, даже если тот превосходил численностью, и почти всегда одерживал верх, за что был жалован высокими наградами. Например, IV степенью ордена св. Анны на сабле в 1807 году «в воздаяние отличной храбрости, оказанной против киргизских хищников, захвативших наших промышленников рыбной ловли на Эмбенских водах», а в 1816-м монаршим благословением возведен в дворянское достоинство Российской Империи. В жалованной грамоте на потомственное дворянство, подписанной императором Александром I, в частности говорится: «… в воздаяние ревностных Войскового старшины Василия Скворцова заслуг… в вечные времена в честь и достоинство Нашей Империи в дворянство возводим…»

В 1817 году выбирали атамана Астраханского казачьего войска. Семьдесят три депутата из всех казачьих станиц России остановили свой выбор на кандидатуре Василия Филипповича Скворцова. Факт во многом уникальный: Скворцов стал единственным выборным войсковым атаманом, поскольку в дальнейшем войско управлялось только наказными атаманами. Вот подтверждение из 2 тома энциклопедического словаря Эфрона (издание 1890 года): «В 1817 г. учреждено положение о Войсковом и гражданском управлении и полки переименованы в «Астраханское войско», которому выданы «3 новых знамени и в том числе Войсковое знамя». Первым Войсковым атаманом в 1818 г., выбранным из казачьяго сословия, был Войсковой старшина В.Ф. Скворцов».

Столь высокий и ответственный пост Василий Филиппович занял в достаточно солидном возрасте – ему исполнилось уже шестьдесят. Но силы и энергии старому вояке не занимать, и потому почти сразу после назначения войсковой атаман объезжает с осмотром все станицы и форпосты и застает свое войско … «в первобытном состоянии». В харбинской рукописи цитируется приказ, составленный атаманом Скворцовым: «Согласно приказа этого, казаки с военной службою были знакомы очень плохо; форменной одежды еще не имели; оружие и огнестрельное и холодное было из рук плохо; содержать их в порядке казаки не умели». Атаман Скворцов сетует: во многих станицах и постах кордонной линии он не нашел «военных артикулов и кордонной инструкции, а казаки всюду и многие офицеры и урядники имели чрезвычайно слабое представление о строе и военной дисциплине».

Останавливаясь на деталях, Василий Филиппович подчеркивает (орфография и пунктуация оригинала сохранены): «…казаки, стоя шеренгою не могут садиться на лошадей, не могут спешиться, не причинив вреда друг другу пиками, а офицеры и урядники есть неумеющие командовать; иные употребляют разные свои вымыслы. Много есть казаков, кои во время спрашивания их начальниками не умеют давать порядочный ответ или, отвечая, чешут голову или бывают в безпрестанном движении, а урядники не умеют рапортовать и спрашивать приказов. Между казаками находились такие, которые не знали года своего зачисления на службу, не знали сколько им лет от роду и не могли назвать своих главных начальников, даже командующих полками…»

В этом же приказе даны конкретные указания: «… чтобы иметь фигуру, должно сидеть на лошади всегда прямо и во время скакания не хлопать ногами, ибо от сего теряется фигура, а лошадь задыхается… Твердить казаку чаще всегда о том, для чего он служит, как давно служит, сколько имеет лет, для чего стоит на часах, что охраняет. Он непременно должен знать главных начальников. Казак вообще должен быть поворотлив и смел».

Первому дворянину рода Скворцовых был отпущен долгий жизненный путь. Выйдя в отставку, Василий Филиппович поселился в родной Копановской станице, занялся сельским хозяйством и рыбопромышленностью. Но даже отойдя от военных дел, первый и единственный выборный атаман Астраханского казачьего войска продолжал пользоваться огромным уважением казаков и калмыков. По незыблемой традиции, они всегда снимали шапки, проходя мимо дома Скворцовых. На Масленицу казаки совершали почетный круг на лошадях и стреляли холостыми зарядами в фундамент, выказывая таким образом высочайшее почтение ко всем домочадцам. Обычай этот сохранялся и после смерти В.Ф. Скворцова.

Атаман Скворцов скончался в 1847 году от холеры в возрасте 87 лет и был похоронен в ограде церкви во имя Иоанна Богослова. В 1915 году его внук Василий, будущий автор исторического очерка, хлопотал о переносе захоронения в более надежное место, так как старое кладбище оказалось на обрывистом берегу Волги, который все время подтачивала река.

До 1863 года в родовом гнезде Скворцовых полностью сохранялась обстановка, перешедшая от астраханского атамана. Василий Александрович упоминает в своем очерке, что дед его был человеком образованным, знал науки и оставил в наследство потомкам огромное число подписных изданий, среди которых, например, «Вестник Европы», «Московские ведомости», «Еженедельник-месяцеслов» Российской Академии наук. В доме одно из центральных мест занимало фортепиано, поскольку атаман любил слушать музыку. Имелись папки с гравюрами на военную тему, а также неплохая коллекция оружия – сабли, шпаги и … небольшая пушка.

Когда сын атамана, в будущем отец Василия Александровича, перебрался на службу в Астрахань, дом пришлось заколотить и оставить. В результате многое из имущества Скворцовых было расхищено. К счастью, самые дорогие предметы – семейные реликвии – сохранились. Иногда мать Василия Александровича открывала большой сундук и извлекала на свет старинные подушки, вышитые гарусом, бисерные кошельки. Но особое внимание привлекал искусно вышитый шелком родовой герб и красивый султан из коротких белых перьев к киверу знаменитого деда. Именно с этим султаном атаман Астраханского казачьего войска в форме есаула запечатлен на портрете, который каким-то чудом сохранился в семье Скворцовых. Здесь же находилась и рукопись самой первой, но, к великому сожалению, неоконченной родословной, которую атаман Скворцов начал составлять в 1804 году в возрасте всего 44 лет, но бросил и никогда больше к ней не возвращался, хотя жизни ему было отпущено еще 43 года. Об этом сокрушался его тезка-внук, когда на склоне лет взялся написать историю семьи и оставил в итоге своим потомкам, да и всем нам, уникальные свидетельства русской истории.

Судьба самого Василия Александровича не менее интересна. Он родился все в той же станице Копановской в 1856 году. В семье Скворцовых детям всегда старались давать хорошее образование, вот и Василия Александровича отправили на юридический факультет Санкт-Петербургского университета. В 1880 году он уже служил в лейб-гвардии атаманского казачьего полка, затем успешно выдержал экзамен и получил офицерский чин. Судьба военного человека – это постоянная дорога. Василий Скворцов служил в Астрахани и Варшаве (здесь в 1896 году у него родился сын Борис, в будущем ученый-ботаник с мировым именем), был переведен во Владивосток в качестве прокурора окружного суда, а в 1902 году получил назначение в Порт-Артур председателем суда. До начала Русско-японской войны оставалось всего ничего, и потому спустя два года окружной суд из Порт-Артура эвакуировали в Читу и сразу же перевели в Харбин. В Маньчжурии, в «полосе отчуждения» КВЖД, Василий Александрович Скворцов возглавил Пограничный и Харбинский окружной суд (на должности председателя он оставался вплоть до 1920 года, когда все русские судебные учреждения в Китае были ликвидированы), занимал должность советника при высшем учебном учреждении Особого района, имел звание кандидата права и являлся членом Харбинского отдела зарубежного союза русских судебных деятелей. Словом, фигура значительная. В одной из харбинских газет был напечатан дружеский шарж и стихи, посвященные В.А. Скворцову, в то время уже степенному старику. Строки незамысловатые, но полные уважения к «герою», который «за закон стоит горой».

В семейном архиве Скворцовых среди множества фотографий одна выделяется особо. В пышно убранной гостиной запечатлена группа людей, которые, без сомнения, составляли элиту Харбина 1913 года. В центре – Николай Львович Гондатти, бывший Приамурский генерал-губернатор в окружении хозяев гостеприимного дома – Василия Александровича и его супруги Ольги Михайловны. В числе гостей – начальник полиции Афанасьев, русский генеральный консул в Харбине Попов, прокурор Пограничного окружного суда Сулоджиков, начальник железнодорожной бригады КВЖД Дориан, начальник эксплуатации дороги Гинуе, князь Хилков и другие люди, чьи имена, к сожалению, уже не разобрать на полустершемся обороте фотографии.

Эта служебная квартира сохранялась за Василием Александровичем Скворцовым вплоть до выхода в отставку. Позднее семья перебралась в собственный дом на улицу Гродековскую в Корпусном городке. Возможно, именно здесь и был написан исторический очерк, посвященный роду Скворцовых. Жизненный путь «белого деда» (так называли домашние Василия Александровича за его белоснежную седину) подходил к концу. Судьба подарила верному служителю закона спокойную старость в окружении детей и внуков, возможность присмотреться к давно минувшим событиям и запечатлеть их для потомков. Четыре экземпляра рукописи предназначались двум дочерям и двум сыновьям Василия Александровича. О судьбе одного из них – Бориса Васильевича Скворцова – стоит сказать отдельно.

Его детство и юность прошли в Харбине. Здесь в 1914 году он окончил гимназию Андерса, а потом, следуя давней традиции семьи Скворцовых, был отправлен в Россию и поступил на отделение естественных наук физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета. К слову, его однокурсником был Вавилов, и сидели они за одной партой. Даже когда Борис Скворцов вернулся в Маньчжурию, они продолжали поддерживать связь. Спустя много лет сын Вавилова разыскал сына Скворцова – Александра Борисовича. Спрашивал, не сохранились ли письма отца. Не сохранились, потому что в 1950-м Скворцова-младшего в полном смысле слова вырвали из семьи и увезли в Россию. Скворцов-старший уехал в Бразилию, где и окончил свои дни. Но об этом – немного позднее.

Еще во время учебы в Санкт-Петербурге Борис Скворцов несколько раз приезжал в Харбин. Исследовал болотистую низину реки Сунгари, собирал коллекцию водорослей. К слову, именно водоросли стали в будущем главной темой его исследований. В целом же изучению маньчжурской флоры ученый посвятил пятьдесят лет. Вернувшись сразу после октябрьской революции в Маньчжурию, Борис Васильевич преподавал естественные науки в коммерческом училище КВЖД, не прекращая при этом исследовательской деятельности. В разное время он сотрудничал с Маньчжурским сельскохозяйственным обществом и Обществом изучения Маньчжурского края, работал в харбинском музее, на Сунгарийской речной биологической станции, заведовал Опытным ботаническим садом. В 40-е годы преподавал естествознание в русских школах, находился в тесной связи с Харбинским обществом естествоиспытателей и этнографов и продолжал сбор научного материала. Как отмечают биографы Б.В. Скворцова, этот выдающийся ученый с 1917 по 1970 годы опубликовал в различных научных изданиях 372 работы по изучению флоры и фауны Маньчжурии, Китая, Бразилии. Причем, на русском, китайском, английском, немецком, испанском, португальском и японском языках. А кроме того, им подготовлено шесть отчетов на русском, английском и латинском языках с описанием 5 тысяч видов водорослей, причем, многие из них до той поры науке еще не были известны.

В 1962 году, когда практически все русское население покинуло Харбин, Скворцовы тоже принимают решение уехать. Борис Васильевич, к тому времени уже профессор Лесной академии в Харбине, научный сотрудник Института лесного хозяйства Академии наук Китая. Надо сказать, что тогда, в 1962-м, китайцы, понимая, как много сделал этот ученый для их страны, проводили Бориса Васильевича с почестями. Ему даже позволили забрать свою богатейшую библиотеку и во избежание каких-либо недоразумений (а с эмигрантами, понятное дело, не церемонились) сопровождали его до Гонконга и оказывали всяческое содействие. Видимо, обстоятельства вынудили Б.В. Скворцова поступить именно так: уехать в чужую страну, оставить родные могилы.

Спустя несколько лет китайские трудящиеся закатают под асфальт русское кладбище и устроят на этом месте парк развлечений. Все, что останется у Скворцовых, – фотографии полуразрушенных семейных надгробий, которые удалось (чудом!) сделать одному из последних русских харбинцев, который и сегодня живет в городе-легенде, Николаю Николаевичу Заике.

Скворцовы выбрали Бразилию, где уже обосновались старшие дочери. Здесь, в городе Сан-Паулу, прошли последние восемнадцать лет жизни ученого-биолога. Наука, как и прежде, оставалась главным смыслом: Борис Васильевич работал в Ботаническом институте и сделал описание более тысячи видов водорослей, прежде еще никем не изученных.

По другую сторону границы, а если точнее, нескольких границ, жил младший и единственный сын Александр. Единственный из Скворцовых, кто вернулся на родину своих предков, в Россию. Правда, не в Астрахань, а на Дальний Восток. И не по своей воле, а по трагическому стечению обстоятельств.

Все в том же альбоме, который хранится сегодня в хабаровской квартире Скворцовых, есть два симпатичных снимка. На одном «белый» дед рядом с большеглазым мальчуганом на деревянной лошадке. На другом – тот же мальчуган только уже с китайцем Ли До Кином, поваром, которого Василий Александрович привез в Харбин из Владивостока и сделал практически членом семьи. (Позднее, когда Скворцовы стали жить очень трудно, Ли До Кина пришлось рассчитать. Он не сдерживал слез, когда уезжал в Чифу к родственникам и прощался со своими русскими хозяевами.)

Маленький Саша, всеобщий любимец, родился в 1932 году в Харбине. Он был очень болезненным, до четвертого класса занимался с частными учителями, и лишь потом его определили в русскую начальную школу. Старшие сестры Татьяна и Ольга к тому времени уже получили образование: одна – в гимназии Аксаковского, другая – в Коммерческом училище. В годы войны семья Скворцовых, как и многие харбинцы, жила достаточно трудно. Отец лишился основной работы в краеведческом музее, но без дела не сидел. Заготавливал лекарственные растения и сдавал их в русские аптеки, выращивал рассаду, занимался подсобным хозяйством.

Когда в 1945-м в Харбин вошли советские войска, Саше Скворцову было уже тринадцать. Как и многие его сверстники, он любил военные игры, совершал набеги на разрушенные японские казармы в поисках патронов и прочих интересных вещиц. А чуть позже в нем проснулась страсть к охоте, поглотившая все другие увлечения и дела, в том числе и школьные занятия. Разжившись мелкокалиберной винтовкой и получив на ее использование разрешение с поручителем, Саша был счастлив. Самым обычным делом стали «завертаи» - это когда по дороге в школу он заворачивал с ружьишком в лес, предусмотрительно припрятав учебники под крыльцом дома. Одним словом, школьные успехи явно проигрывали охотничьим, родители пытались как-то переломить ситуацию, но безрезультатно.

В это же время Александр Скворцов подружился с Николаем Аполлоновичем Байковым – путешественником, охотником, исследователем, писателем, которого современники называли «певцом Маньчжурии». Его замечательная приключенческая проза «В дебрях Маньчжурии», «Великий Ван», «Тигрица», «Тайга шумит», «Черный капитан», «Записки маньчжурского охотника» в разные годы издавалась и переиздавалась не только в Харбине, но и в Японии. В 1936 году в Лондоне переведены и опубликованы книги «В дебрях Маньчжурии» и «Великий Ван», два года спустя они вышли в свет на французском, и харбинский писатель приобрел мировую известность. Николай Аполлонович переписывался со многими видными культурными и политическими деятелями русской эмиграции. Достаточно упомянуть Ф.И. Шаляпина, Вл.И. Немировича-Данченко, М.А. Осоргина, генерала П.Н. Краснова, полковника Бутлерова и др. Словом, это была заметная личность в пространстве культурного Харбина.

В конце 40-х Байкову было уже далеко за семьдесят. Саша Скворцов навещал его, с интересом слушал рассказы «старого таежника», как называл себя Николай Аполлонович. Он даже посвятил стихотворение «милому Шурику». Вот несколько строк:

У меня есть талисман –

Тигровый коготь-великан.

Меня не раз он выручал,

И от беды всегда спасал.

Прими мой дружеский совет,

Добудь таежный амулет.

Тебе он счастье может дать.

Меня ты будешь вспоминать.

 

А леса харбинские в ту пору изобиловали дичью, и охотнику было где разгуляться. Скворцов-младший, что называется, «набив руку», уже ставил рекорды. Однажды за один день добыл четырех лисиц, а это неплохо даже для профессионала. Плюс отличная статья дохода. За пять лисьих шкур можно было купить швейцарские часы, что и сделал юный таежник. Надо сказать, что лесные походы превратили Сашу в спортивного и сильного парня. Он стал материально независимым, выделялся на фоне сверстников, и все шло просто отлично. Но потомок атамана Астраханского казачьего войска даже представить не мог, куда вскоре забросит его судьба вместе со щегольскими часами.

Октябрь 1950 года. Обычный школьный день. Александра Скворцова неожиданно вызвали с урока и попросили зайти в кабинет директора. Там китайские полицейские, ничего не объясняя, надели на него наручники и отвезли в тюрьму. В тот же день забрали еще нескольких молодых людей, среди которых были друзья Александра – Борис Лебедев и Дмитрий Туранов. Около месяца их продержали в китайской тюрьме в более чем жестких условиях. Днем, например, нужно было сидеть на полу, положив под спину одежду, ходить по камере разрешалось только одному, а их было шестеро. Обвинения предъявлялись расплывчатые и нелепые: связь с молодежной диссидентской организацией, террористическая деятельность (припомнили японские казармы и поиски патронов). И полная неизвестность.

Как-то ночью его выволокли из камеры, подтащили к наковальне. И это не было сном. Нехитрые движения тюремщиков – руки и ноги в железных тисках. Потом автобус, набитый такими же закованными людьми. Потом вокзал, где узников погрузили в вагон, окна которого были заклеены старыми газетами, привязали к сидениям. Александру Скворцову досталось место возле окна, и когда состав тронулся, он смотрел в крошечные дырочки на мелькающие станции КВЖД. Они не знали своего маршрута, но когда на станции Пограничной арестантов встретили советские солдаты с овчарками, расковали и отправили дальше в специальном вагоне для перевозки заключенных, все стало ясно. В Россию, в СССР.

В хабаровской тюрьме Александра Скворцова восемь месяцев держали в одиночной камере. Сегодня этот сильный красивый человек, вспоминая трагические события более чем полувековой давности, пытается облечь свой рассказ в шутливую форму. Одного только до сих пор не может понять: за какие «грехи» его, семнадцатилетнего мальчишку, погрузили в полную изоляцию?

Точку в этой абсурдной истории поставило Особое совещание. Приговор: осудить на 5 лет по статье 7-35 (формулировка «социально-опасный элемент») с отбыванием срока в исправительно-трудовом лагере. Направление: Свободлаг в городе Свободном Амурской области. Все это время семья Скворцовых ничего не знала о судьбе младшего сына и предполагала самое худшее.

Три года Скворцов-младший осваивал технику работы с кайлом, лопатой и пилой, вместе с собратьями по несвободе вырубал просеки, корчевал деревья, вручную рыл дороги. За все время встретил только одного харбинца, бывшего военного переводчика. Тот, изрядно выпив и оседлав коня, по неосторожности врезался в строй японцев, за что и получил срок. В лагере он работал на кухне и в первое время подкармливал своего юного земляка, который за долгие месяцы в тюрьме был истощен до предела.

Пришла весть о кончине вождя, и стало понятно – грядут перемены. Так и случилось. Объявили амнистию, причем для тех, чей срок не превышал пяти лет, – со снятием судимости. Двум сотням заключенных, которые в миг стали свободными, предложили остаться и поработать в лагере до начала навигации, а потом, первым пароходом за документами в город Свободный. Но Скворцов и еще двое лагерников решили идти пешком. Пока отпускают. Их не остановили мороз и больше ста километров пути наугад (карты, понятно, никто не предложил). Просто непреодолимое желание уйти.

Им выдали заработанные исправительным трудом небольшие деньги, поинтересовались, были ли при себе в момент ареста какие-то ценности. Скворцов вспомнил: швейцарские часы, те самые, что купил в Харбине за пять лисьих шкурок, и ручка с золотым пером – подарок «белого» деда, Александра Васильевича Скворцова. Оказалось, что китайцы проявили завидную честность: сложили изъятые ценности в мешочек и прикрепили к делу. Часы и дедовский подарок тоже пошли по этапу. Вот с этими вещицами из прошлой жизни и топал бывший харбинец четыре дня по тайге, по чужой земле. Понимая, что вернуться в Харбин уже нереально.

В пересыльной тюрьме города Свободного им выдали документы и даже предложили ночлег. Какой-то майор заинтересовался швейцарскими часами и предложил за них неплохие деньги, что стало для нового советского гражданина хорошей поддержкой.

Парень двадцати одного года, в поношенной солдатской гимнастерке и кепочке, собственноручно сшитой из треугольников ткани, оказался в сложнейшем положении. Вся его жизнь, все самые близкие люди остались «в дальней китайской стране». Ехать в неведомую Астрахань на поиски родственников небезопасно. Он решает обосноваться на Дальнем Востоке, в Хабаровске – городе неприхотливых тополей, которые он видел сквозь решетку одиночной камеры.

О выходцах из Харбина часто говорят как о людях особой закваски, что, без сомнения, справедливо. И жизнь Александра Борисовича Скворцова это подтверждает. Работа мукосеем и опарщиком на хлебозаводе, срочная служба в армии, во время которой он с отличием закончил разведшколу и получил профессию техника-метеоролога, позднее стал метеорологом-аэрологом. Скворцов возглавлял аэрологические станции в городе Зея Амурской области и в Хабаровске, занимал руководящие должности в Управлении метеослужбы, занимаясь вопросами технического обеспечения. Юношеская страсть к охоте переросла в профессию, которой Александр Борисович занимался четверть века.

Связь с семьей восстановилась только в 1955 году. Запросы через Министерство иностранных дел, первая открытка, написанная рукой отца, из которой узнал, что сестры уехали в Сан-Паулу, а родители по-прежнему живут в Харбине. Тогда же через харбинских знакомых Александру Борисовичу передали сундук с немыслимыми по тем временам вещами: великолепной кожанкой, отрезами ткани на костюм и пальто. Словом, целое состояние.

Александру Борисовичу очень хотелось, чтобы родители перебрались в Хабаровск, где он к тому времени уже неплохо обустроился. Написал отцу, что хлопочет по поводу жилья, что здесь есть институт сельского хозяйства и, соответственно, работа. Борис Васильевич не ответил. Он не хотел возвращаться в Россию, потому что это была уже совсем другая страна. Чужая. К тому же знал о печальной участи Вавилова, своего однокашника по питерскому университету. И еще прекрасно понимал, что прямым отказом может навредить сыну. А ведь ему предстояло приспосабливаться к новым условиям, обживаться, пускать корни.

Потом переписка с отцом возобновилась. Только письма приходили уже из Бразилии. Родителей Александр Борисович Скворцов так и не увидел и лишь спустя много лет, в 1990-м, сумел навестить старших сестер. Из Америки посмотреть на его российское житье-бытье приезжала его двоюродная сестра Елена Боллерант, дочь Александра Васильевича Скворцова.

 

Букет для цесаревича и хождение по мукам

В конце мая 1891 года Хабаровск трепетал: берега Амура посетил наследник русского престола Николай Александрович Романов. Цесаревич прибыл в город на пароходе, и потому на пристани воздвигли триумфальную арку, украшенную резным деревом. Пожалуй, слишком помпезную на фоне немощенной дороги, неказистых строений и разбросанных по берегу китайских фанз, но такова уж традиция. Будущий царь Николай II вошел в Хабаровск сквозь арку, его встречали военные, чиновники, общественность. Восторженные восклицания и цветы – огромное количество букетов. Один из них будущему царю-мученику преподнесла маленькая девочка. Промелькнет почти сорок лет, и судьба свяжет ее родственными нитями с другим человеком, причисленным к лику святых – священником Филиппом Распоповым, который тоже принял мученическую смерть от рук большевиков.

Девочка с букетом – Ольга Залесская, мама Ольги Николаевны Скворцовой и дочь известного в Хабаровске мещанина Роха Залесского, одного из первых зачинателей культурного садоводства в Приамурье. Так, на торгово-промышленной выставке, организованной в Хабаровске в 1899 году, он был премирован за новые выращенные в местных условиях сорта картофеля и свеклы.

Рох Петрович Залесский, человек с необычным именем и еще более необычной историей. Родился в Польше, принадлежал к аристократическому роду, но увлечение революционными идеями и вступление в ряды повстанцев привело к полному разрыву не только с семьей, но и с родиной. После событий 1863 года Роха Залесского сослали в Сибирь, после он жил на поселении в Иркутске, а став свободным отправился дальше на восток. В 1885 году Рох Петрович вместе с супругой Вассой Степановной, на которой женился еще в Сибири, приехал в Хабаровск (а в то время еще Хабаровку), чтобы поселиться здесь на веки вечные.

Семья Залесских владела большой оранжереей и жила достаточно крепко. Бывший польский повстанец успешно, со знанием дела развивал свой бизнес и при этом оставался человеком щедрым. В будущем его доброта и бескорыстность в буквальном смысле спасут дочь Софью – единственную, кто останется после революции в России. Несколько лет она находилась в унизительном статусе «лишенки» и выжила только благодаря тем, кто с благодарностью вспоминал Роха Петровича.

К сожалению, жизнь главы семьи Залесских оказалась не такой долгой. В «Свидетельстве о смерти и погребении мещанина Роха Залесского» значится, что умер он в 1908 году от сердечной жабы, 65 лет от роду, оставил жену Вассу, урожденную Макарову, двух сыновей и четырех дочерей. Младшей – всего восемь. А вскоре, буквально в тот же год, засобиралась вслед за любимым мужем и Васса Степановна, несмотря на то, что была моложе на семнадцать лет. Она очень быстро угасала, предвидела близкую смерть и тревожилась о судьбе младших детей. Сыновья Петр, Григорий и Николай давно покинули отчий дом, и потому надежда была лишь на старших Степана и Ольгу. Васса Степановна составила духовное завещание и взяла со старшей дочери слово не носить положенный по тем временам траур и выйти замуж. И человек достойный был рядом – Квинтилиан Михайлович Богданов, начальник Хабаровского сыскного отделения, состоявший в чине коллежского регистратора. В ведомстве этом служил с 1909 года и уже в 1915-м был награжден орденом Святого Станислава 3 степени.

В доме, построенном Рохом Петровичем Залесским, жила большая семья. Взрослели младшие сестренки Софья, Александра и Нина, подрастали дети Богдановых. Их родилось пятеро, но выжили лишь трое. Младший Володя родился уже без отца: в 1917 году Квинтилиан Михайлович был расстрелян представителями новой власти. Ольга Роховна, понимая, что дальше может быть только хуже, принимает решение уехать в Харбин и устроиться на КВЖД. К счастью, этот путь еще не перекрыли. Она взяла с собой сына Толю, а через три года к ней перебралась свекровь с младшим Володей. Трудности возникли с отъездом двенадцатилетней дочери Гали, которую не выпускали из Хабаровска. Пришлось рисковать, договариваться с машинистом, тайно везти ее в поезде. Такой стресс не прошел даром: Галя благополучно добралась до Харбина, но заработала серьезное заболевание сердца – «расширение», как тогда говорили. Были и другие последствия побега: вся семья получила советское подданство, а Гале в нем отказали – нелегалка.

Харбин 1921 года это уже не тот город, где живут успешные люди. Ольге Роховне поначалу пришлось очень непросто. Когда нашла работу машинистки и получила казенную квартиру, стало полегче. А потом, словно бы в утешение, встретила Николая Николаевича Савинова. Он был уже харбинцем со стажем, поскольку трудился на КВЖД с 1908 года. На Дальний Восток приехал из Иркутска, в Хабаровске служил в Амурском речном пароходстве, потом на телеграфе.

В 1931 году в семье Савиновых родилась дочь Ольга (в будущем – жена Александра Борисовича Скворцова). «По ошибке медицины», как шутит сама Ольга Николаевна. Ведь маме в тот момент было уже сорок четыре, папе – пятьдесят шесть. Словом, Богом данный ребенок.

В 1935 году между СССР и Маньчжоу-Го подписано соглашение о продаже КВЖД. Служащим дороги, кто имел советское подданство, предложили вернуться в Советский Союз. Савиновы отказались. У Ольги Роховны была на то серьезная причина: недоверие к стране, которая так легко расправилась с первым мужем, поломала жизнь. Но она не сумела остановить своих сыновей Анатолия и Владимира. Мальчишки-патриоты, двадцати и восемнадцати лет, рванули в Россию строить новую жизнь. Не пришлось… В 37-м Анатолия, обосновавшегося в Свердловске, расстреляли. Правда, Ольга Роховна так об этом и не узнала. Уже вернувшись в Хабаровск, она подавала в розыск и получила официальный ответ: Анатолий был осужден, затем реабилитирован, в 1949 году умер от болезни сердца (обычный диагноз для подобных бумаг, страшный диагноз). В качестве приложения – свидетельство о смерти. Через много лет, уже после ухода Ольги Роховны, дочь Ольга Николаевна получила из Свердловска Книгу Памяти. Черным по белому: ее старший брат Анатолий стал жертвой сталинских репрессий и расстрелян в сентябре 1937 года. Реабилитирован посмертно. Владимир избежал застенков, но попал в самое пекло войны на Белорусском фронте. От брата у Ольги Николаевны сохранилась лишь его последняя весточка-открытка, написанная 31 мая 1941 года.

После продажи КВЖД всем ее служащим выплатили приличное пособие, и Савиновы сумели не только приобрести небольшой домик в Чинхэ – пригороде Харбина, но и какое-то время жить на оставшиеся средства (работать на КВЖД, перешедшей во власть японцев, они не стали, так как не хотели терять статус советских подданных). Потом деньги закончились, работы, даже временной, практически не было. Приняли решение продать дом и перебраться на съемную квартиру, но и этот вариант вскоре стал не по карману. И неизвестно что было бы дальше, если бы не приют, который они нашли в семье Распоповых. На Полицейской улице в районе Пристани, в трехкомнатной квартире, холодной и без удобств, с семерыми детками жила матушка Ольга – жена убиенного священника Филиппа Распопова. Она приходилась родной сестрой Николаю Николаевичу Савинову и в Харбин приехала по его настоянию после трагической истории с отцом Филиппом.

История же вкратце такова. Филипп Кузьмич Распопов родился в 1877 году в Самарской губернии, окончил курс церковно-приходской школы, служил псаломщиком и сельским учителем. В Приамурье приехал в 1898 году, где много трудился на благо церкви. Был псаломщиком Дуйской походной церкви, руководил хором Хабаровского Успенского собора, помогал в постройке катехизаторского училища, занимался миссионерской деятельностью. В 1906 году Филиппа Кузьмича рукоположили в дьяконы, а спустя шесть лет – в священники. Таинство совершал его духовный наставник, преосвященный Евгений (Зернов), ставший позднее на Соловках (1924 год) старшим среди опальных епископов. В 1914 году отец Филипп назначен настоятелем Свято-Троицкой церкви в селе Троицком на берегу Амура. В 1919 году в дом Распоповых ворвались люди из отряда «красного партизана» Тряпицына. Священника выволокли на замерзшую реку и долго пытали, потом опустили в прорубь. Весной, когда Амур скинул ледяной панцирь, тело отца Филиппа обнаружил рыбак. Попытки похоронить встретили жесткое сопротивление со стороны власти, и его пустили вниз по течению. Местом погребения Филиппа Кузьмича Распопова стала «река черного дракона» – так китайцы всегда называли Амур. Уже в наши дни священник Филипп Распопов причислен Русской Православной Церковью за рубежом к лику святых.

Матушка Ольга и ее дети оказались в Маньчжурии, но, по сути, для них мало что изменилось. Харбин, построенный когда-то православными людьми, был все еще пронизан этим духом. Распоповы, наделенные все как один прекрасными голосами, пели на клиросе в Благовещенском и Никольском соборах. К слову, старший сын отца Филиппа, Петр Филиппович, уже переехав в Сан-Франциско, долгое время служил регентом хора Свято-Троицкого кафедрального собора.

Надо сказать, что когда Савиновы перебрались в их дом, интересный получился расклад. В одной комнате – матушка Ольга со старшей дочерью Верой, в другой – советские подданные Савиновы, в третьей – японские подданные (одна из дочерей Распоповых вышла замуж за японца).

Несмотря ни на что, жизнь продолжалась. Проблемы решали по мере их поступления, а если что-то не получалось, искали выход. Например, когда встал вопрос о школьном образовании для дочери Савиновых Ольги (Ольги Николаевны Скворцовой), решили брать частные уроки. А все потому, что до 1945 года советских школ в Харбине не было (их закрыли японцы после продажи КВЖД), а иммигрантские не принимали детей советских подданных. Потом узнали о «подпольной» советской школе и определи туда Ольгу уже во второй класс. Это были достаточно напряженные времена, потому что японские власти время от времени закрывали «нелегальное» учебное заведение. Лишь в 1945 году, когда советские войска овладели Харбином, советские школы вышли из подполья и вернулись к нормальной жизни.

Стало полегче. Железная дорога, именуемая теперь КЧЖД (Китайская Чанчуньская железная дорога), вновь принимала на работу советских подданных, глава семьи Савиновых вернулся на прежнюю должность, и вскоре семья получила квартиру в Новом городе. Ольга Савинова училась в 3-й полной советской школе, где в то же самое время исправно отлынивал от уроков ее будущий супруг Александр Борисович. Но они не были знакомы, и услышала Ольга Николаевна о Скворцове только после его ареста. Версии тогда ходили самые разные, и поговаривали даже, что арестанты расстреляны на Бадеровском озере. Кто бы мог подумать, что впереди у них счастливая совместная жизнь. Неисповедимы пути Господни.

Окончив педагогические курсы, Ольга Николаевна несколько лет преподавала в школе, а после смерти Сталина вся ее большая семья (родители, первый муж и его родственники, трехлетний сын) уехала в Россию. Их направили в леспромхоз под Томском, но работы для «харбинской учительницы» не нашлось, да и муж – художник-гравер – оказался не у дел. Получив «вольную», поселились в Томске, но, не имея собственного жилья, мыкались по углам. Интересное дело: бывших харбинцев воспринимали как богачей. Директор карандашной фабрики, куда устроился муж Ольги Николаевны, так и заявил: «Развяжи мешок с китайскими деньгами и купи квартиру».

И все равно не жалели, что приехали в Россию, где поначалу было очень непросто вписываться в новое общество, где все оказалось иным. Другая речь, хотя вокруг говорили по-русски, другие отношения между людьми. И, наверное, можно понять тех, кто старался не говорить о харбинском происхождении, но Ольга Николаевна никогда не скрывала своей родины.

Снова потери. Через месяц умер Николай Николаевич Савинов, потом выяснилось, что неизлечимо болен муж Ольги Николаевны Вадим. Ольга Роховна, устав скитаться по чужим углам, вернулась в Хабаровск, где продолжала жить старшая сестра София, чудом сохранившая родительский дом Залесских. Ольга Николаевна, у которой к тому времени родился второй сын, переехала с мужем в Алма-Ату. Там было много бывших харбинцев, в том числе одна из дочерей священника Филиппа Распопова – Надежда.

Муж умер в Москве после операции, там и пришлось его похоронить. Ольга Николаевна осталась одна с двумя детьми в благодатном городе яблок и после нескольких лет скитаний по чужим квартирам решила уехать в Хабаровск. К своей семье, в дом Роха Петровича Залесского, где и по сей день живут потомки польского бунтаря.

В городе на берегу Амура, с которым связана родовыми корнями, Ольга Николаевна встретила Александра Борисовича Скворцова, и встреча эта оказалась счастливой. Несмотря на то, что в «городе с раскосыми глазами» они не знали друг друга, оказалось очень много точек соприкосновения. А когда появилась возможность, Скворцовы навестили город своего детства. Они поехали туда, где несет свои воды любимая Сунгари, где еще можно отыскать чудом сохранившиеся уголки Русской Атлантиды. Например, дом постройки КВЖД, где в 1945 году родители Ольги Николаевны получили служебную квартиру.

Сегодня Харбин тянется в небо эклектичной архитектурой и слепит глаза иероглифами рекламных щитов, но для Скворцовых, как и для всех харбинцев, рассеянных по миру, он навсегда останется лучшим и главным городом – с раскосыми глазами и русской судьбой. Как в стихотворении Николая Аполлоновича Байкова.

 

Город с глазами раскосыми

В дальней китайской стране

Нынче по свету разбросанным

Часто он снится во сне.


Фотогалерея


Комментарии

Наталия Сухова, 10 декабря 2009

Уважаемая редакция!
На днях в журнале «Иные берега» прочитала материал «Город с раскосыми глазами» о г. Харбине. Если бы Вы только знали, до какой степени меня потрясла эта публикация!
Я родилась с Харбине в 1929 году, но интересно и поразительно другое – Вы пишете о клане Скворцовых; а ведь я знала Александра Борисовича, теперь хабаровчанина, когда ему было годика 4 , а мне 7 лет!
В 2000 году я писала свои воспоминания (и они печатались в местных газетах), где упоминала о семье Скворцовых. Наша семья – отец Игнатьев Иван Алексеевич, бывший колчаковский офицер, служивший в Харбине преподавателем, мама Зоя Ивановна Васильченко, родом из южно-уральской казачьей станицы Усть-Уйская, и я – снимала квартиру в доме, принадлежавшем семье Скворцовых. Я, будучи ребенком, просто слышала слово «ботаник» и гуляла и играла в их сказочном саду при доме. Только из Вашей публикации узнала, что Борис Васильевич был ученым с мировым именем.
Знала я и китайца Ли До Кина, он неизгладимо отпечатался в моей детской памяти и таким же я увидела его на фото с маленьким Сашей в Интернет-версии Вашей статьи.
Хорошо помню самого Бориса Васильевича Скворцова, его супругу (она была женщина образованная, много читала) и старого судью, так его называли. Он жил в своих комнатах с отдельным входом. Мы, дети, иногда украдкой заглядывали к дедушке, но побаивались – он казался нам очень строгим. Саша не всегда играл с нами – он был еще мал, больше мы играли с Олей, Татьяну помню смутно.
Перед центральным входом в дом (он у них находился со стороны улицы) рос большой куст типа золотых шаров; а в самом саду был земной рай, были сделаны горки, гроты, а какие цветы!!! Названий их я, конечно, не знаю; помню бассейн. В доме у них было множество книг.
Как мне помнится, недалеко от дома стоял православный храм, больше всего мне запомнилась икона: всадник, копьем пронзающий змею (видимо, икона Георгия Победоносца). Неподалеку, на соседней улице располагались китайские фанзы с обширными огородами.
Сохранились у меня фото, на них часть фасада дома Скворцовых, в которой была наша съемная квартира.
В 1936 году в доме был обыск – японцы перерыли все. Помню, как один из них, с перекошенным от злобы лицом, разбил ногой мою детскую копилку.
Теперь, благодаря вашему журналу, я знаю дальнейшую судьбу этой замечательной талантливой семьи.
Потрясло то, как Александр Борисович попал в заключение просто безвинно и, надо думать, что пережили родители, ничего не зная о единственном сыне.
Мы уехали в СССР в 1937 году ранней весной. Помню, в день отъезда я посидела на качелях во дворе, поплакала. Мне не хотелось уезжать…
Отца расстреляли в 1937-м, в декабре, теперь реабилитировали. Бабушка была похоронена на русском кладбище, которого теперь нет, как нет и церкви, где в 1928 году венчались мои родители, а в 1929-м крестили меня.
Мои родные все были репрессированы. Но о грустном больше не хочется – больно.
Мои двоюродные сестра и брат, тоже харбинцы, живы; сестре 86 лет, а брату 80, живут на Урале: в Челябинске и Свердловске.
Сама удивляюсь, что будучи в Харбине еще небольшой, многое помню.
Елена, с волнением перечитываю Вашу статью. Низкий Вам поклон и благодарность за то, что неравнодушны к нашему прошлому.
Посылаю свой привет семье Александра Борисовича Скворцова с наилучшими пожеланиями.
Сухова (Игнатьева) Наталия Ивановна
г.Фрязино, Московская обл.
P.S. Елена, более подробно написала на Вашу электронную почту.

Дмитрий, 11 марта 2010

Васильченко Александр Прокофьевич с семьёй находился в харбине в тот период. Он ли на снимке внизу слева.

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская