Портрет русского аристократа в эстонском интерьере

Мое поколение, да и последующие, – как в самой России, так и в бывших республиках советской империи, – с аристократами по крови встречались крайне редко. Гегемон несколько десятков лет изводил их под корень. И весьма в этом преуспел. Поэтому представление о «белой кости» советские люди получали из отечественного кино, где аристократ либо изображался с моноклем и брезгливой улыбкой на устах, показывающей его презрение к носителям плебейской крови, либо в исторических опусах, где деваться от героев дворянского происхождения некуда. Тогда они представали перед нами в качестве бунтарей-декабристов или военачальников, творивших свою историческую миссию вопреки государевым сановникам и озлобленному слою себе подобных.

Иностранцы дальнего зарубежья с представителями российской и собственной знати знакомы лучше. Они имеют возможность убедиться, что аристократов во всем цивилизованном мире отличают вовсе не монокли и снисходительные улыбки, а простота и естественность в общении, а также полное отсутствие снобизма, вкупе с умением не терять человеческого достоинства в самых тяжелых бытовых условиях. И еще, пожалуй, они куда реже нас с вами судят о ближнем по набору материальных ценностей, ради которых и живет большинство обывателей. От этого и возникали благородные порывы отдать жизнь за свободу черни, которая в ней нуждалась меньше всего. Или, вроде лорда Байрона, поехать воевать за свободу обиженного народа, вне зависимости от его культуры или менталитета. Именно в противовес аристократизму и возникло понятие «мещанство», определяющее сословие граждан, зацикленных на бытовом благополучии.

Аристократизму мещанство противопоказано. Все это можно отнести и к Петеру Волконскому, чудом сохранившему свою голубую кровь, а заодно и буйную головушку в некогда Советской Эстонии. Появление его на свет в этом прибалтийском заповеднике, где жителям дозволялось чуть больше вольности, чем на иных просторах «страны развитого социализма», видно, и послужило той охранной грамотой, позволившей потомку старинного рода вскормиться и начать вести ту жизнь, которая ему по нраву.

Но сперва несколько слов о самом феномене появления на свет князя Волконского на территории СССР. Его отец, Андрей Михайлович Волконский, дитя первой волны белой эмиграции.

После победы над Германией заметная часть российской белой эмиграции забыла прежние обиды и, переполненная патриотизмом, откликнулась на призыв Сталина вернуться на землю предков. Большинство из них тут же оказывались в лагерях, где долго расплачивались за свой наивный восторг по поводу победившей Гитлера родины. Но известных персон из среды вернувшихся эмигрантов Сталин, случалось, не трогал. Можно привести, к примеру, Александра Вертинского, которому вождь соизволил выделить квартиру на Тверской, и хоть и не разрешил войти в официальную культурную элиту страны, все же давал жить и работать. Как известно, за Вертинским из Шанхая ринулись десятки эмигрантов, и многие оказались в лагерях. Александр Николаевич вскоре понял, что исполнил роль подсадной утки, но было уже поздно. Видно, и родители четырнадцатилетнего Андрея, Кира Георгиевна и Михаил Петрович, в 1947 году тоже поддались этому порыву и приехали в СССР.

Андрей еще ребенком играл свои импровизации Рахманинову, начинал заниматься музыкой еще на Западе, а после возвращения учился в Московской консерватории. Он был одним из пионеров возрождения интереса к старинной музыке, основал ансамбль «Мадригал», выступал как дирижер, клавесинист, композитор, писал музыку и к фильмам («Мертвый сезон», «Марья-искусница» и др.). Андрей Михайлович с 1973 года и до кончины в 2008 году жил на Западе, в основном во Франции. Он скончался 16 сентября 2008 года в городе Экс-ан-Прованс, на юге Франции.

В Эстонии предки Волконских много лет владели усадьбой на берегу моря под названием «Замок Фалль». Это целый ансамбль зданий в неоготическом стиле с природным парком. История имения достаточно любопытна. В 1828 году оно перешло Александру Бенкендорфу, на одной из внучек которого впоследствии и женился князь Волконский, сын декабриста. Кстати, для потомка рижского бюргермейстера породниться с Волконскими было весьма лестно… В генеалогическом древе их рода и Великий Петр, и Елизавета, и Ломоносов, и множество других славных имен, составивших гордость нашего Отечества. Замок Фалль, великолепный парк, а также часть реки Кейла с ее живописным водопадом принадлежали роду Волконских вплоть до национализации в довоенной Эстонии. Его стены помнят многое. Тут два раза гостил Николай I, здесь же бывал уже после ссылки и декабрист Сергей Волконский, готовивший его свержение, здесь в начале тридцатых годов девятнадцатого столетия впервые прозвучал в авторском исполнении (Алексея Федоровича Львова) гимн России – «Боже, царя храни!». Событие, если учесть, что до 1833 года у России своего гимна не было, достаточно значимое.

И хотя парк и имение в советское время принадлежали государству, посетить родовое гнездо Андрей Михайлович, будучи уже москвичом, естественно, желал, поэтому в Эстонию наведывался не раз.

В один из таких визитов он и познакомился со студенткой медицинского факультета Тартуского государственного университета Хельви Юриссон. Хельви уже тогда писала стихи, переводила на эстонский язык русских, болгарских, французских поэтов, была хорошо известна в кругах местной богемы. У Андрея Михайловича Волконского с поэтессой завязался роман, переросший в брак, в котором Хельви явила на свет одного из потомков знаменитого княжеского рода – мальчик родился двенадцатого сентября одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года и получил имя Петер.

В начале 1960-х Хельви после развода с Андреем выходит замуж за эстонского графика Олева Соанса и русский барчук взрастает в чисто эстонской семье.

Работая в Москве, Андрей Михайлович иногда наезжал в Таллинн, навестить сына, и Петер эти встречи помнит очень хорошо, он сам в то время часто ездил к отцу в Москву. Затем Волконский-старший уезжает во Францию, и Петер отца не видит долгие годы.

Естественно, в богемном доме, где мама поэтесса, а отчим художник, все перипетии, ведущие к свободе маленькой республики, переживаются исключительно с позиций эстонской интеллигенции. Неслучайно и сейчас Петер, уже зрелый мастер, считает себя ее представителем. Он прекрасно говорит по-русски, но его отношение к миру остается таким, каким впитал его в доме своего детства. В беседе со мной Петер даже несколько педалирует акценты своей исключительно эстонской «ориентации». К этой теме мы еще вернемся. А пока о том, как сын становился мужчиной и обретал профессию.

Надо заметить, что судьба юноши складывалась достаточно логично. Воспитываясь в творческой семье, с генами музыканта отца, он после школы поступает в Таллиннскую государственную консерваторию, где имеется театральное отделение – кафедра театрального искусства и актерского мастерства. Диплом о театральном образовании Петер получает в 1976 году. С тех пор вся его деятельность связана с эстонской культурой. Если Петера и можно назвать артистом, то только в том европейском смысле, когда слово артист и художник – синонимы. Живописью как таковой князь не занимается, но его амплуа весьма разносторонни. Волконский – автор всевозможных культурных проектов. Он известный в республике рок-музыкант, автор переводов, в том числе и Шекспира, которого доносит до эстонских театров, упуская анахронизмы старого британского языка, вовсе не обязательные для современных исполнителей. И это лишь одна малая часть его художественной натуры.

Мы с ним встретились на презентации книги его друга, эстонского писателя Ваапо Вахера, но что любопытно, книга эта о российском кино, и даже не о самом кино, это сборник новел о русской кинематографии в виде баек, рассказанных на знаменитых московских кухнях шестидесятых годов. Неслучайно вместе с Петером на этой презентации присутствует артист театра русской драмы Эдуард Томан.

На другой день они дуэтом играют премьеру в Старом Таллинне. Петер Волконский написал по книге друга нечто вроде либретто. Дуэт его с Эдуардом Томаном тоже не совсем прост. Эдуард, эстонец по национальности, родился в Харькове и заговорил на родном эстонском уже в зрелом возрасте. Поэтому сочетание русского князя и обрусевшего эстонца наводят на мысль, что их совместный дебют нельзя назвать чистой случайностью. Но о спектакле чуть позже.

Вернемся к Петеру. После нашей продолжительный беседы о его эстонских корнях и некой отстраненности от исторической родины выбор темы для спектакля мне показался странным. Байки на московской кухне о русском кино на эстонском языке – согласитесь, не слабо! И этот пример весьма показателен – как бы эстонские творцы ни пытались дистанцироваться от России, у них это получается во всем, кроме самого их творчества. Тут узлы нашей культуры настолько туго завязаны, что ни о какой дистанции речи идти не может.

И я подумал, что все эти разговоры об антагонизме, который, якобы, существует у эстонцев по отношению к нам и нашей жизни, полная чушь. В Москве скинхеды убивают людей с другим цветом кожи и разрезом глаз, но это не значит, что все москвичи фашисты. Наверное, и здесь, в Эстонии, если кто-то не может простить совдепии сибирских ссылок и гибели родственников в сталинских лагерях, то не все из них националисты... Но это уже другая песня.

А мы продолжаем беседу, и я пытаюсь разобраться, что имеет в виду Петер Волконский, называя себя представителем эстонской ментальности. О национальных проблемах между коренным населением Эстонии и так называемыми нашими соотечественниками, оказавшимися в роли эмигрантов, в Россию поступает несколько однобокая информация, – якобы наших притесняют и не любят. И Волконский пытается растолковать мне суть этих отношений. Мне особенно это интересно услышать из уст русского князя, считающего себя эстонцем. И он предлагает мне урок лингвистики.

– У нас здесь, – говорит Петер, – понятия «любят, не любят» – иные. Ты живи как человек, и к тебе будут относиться соответственно. Но дело не только в этом. Существуют языковые различия в эстонском и русском языках и, как результат этого, различия в наших ментальностях. Эстонцы менее эмоциональны в своих определениях – и более сдержанны. Демонстрирую наглядно – у русских отрицательная приставка «не» в корне меняет понятие – например, «друг и недруг» или «красивый и некрасивый». По-русски «некрасивый человек» – это почти урод. По-эстонски это обыкновенный человек, не отличающийся особой красотой. То же самое о «недруге»: в русской интерпретации недруг – это враг. А в эстонском языке персона, обозначенная этим словом, не столь тебе близка, но это вовсе не значит, что она тебе враждебна. Просто человек и человек.

Вот и Петер, считая себя эстонским интеллигентом, никоим образом не связывает это с ненавистью ко всему русскому. Ваше ленинское, замечает он, «кто не с нами, тот против нас» – в Эстонии не работает. К каждому человеку относятся, как он того заслуживает: индивидуально своей судьбой и своими трудами. Бездельников здесь действительно не любят, уже в русском смысле этого слова».

Сам Петер много работает, хотя внешне он типичный представитель богемы – длинные волосы и борода, тюбетейка, трость (он действительно прихрамывает). К одежде относится весьма равнодушно, хотя эта небрежность хорошо продумана. Настолько хорошо, что я даже не могу вспомнить, во что он был одет. Личность яркая, а одежда как-то мимо. Вроде, встретишь на улице, подумаешь, – не бродяга ли? Вот руки выдают породу. Тонкие пальцы, нервные линии – такие руки теперь увидишь редко – они красивы, словно с библейского полотна.

Петер живет в Тарту. Почему не в Таллинне, от ответа уклонился – так получилось. После диплома он служил актером в бывшем Молодежном театре в Таллинне (ныне Городском), в театре-студии Старого города и тартуском театре «Вайнемуйне». Однако рамки актерского ремесла Петеру тесны. Он затейник в хорошем творческом смысле этого слова – организовывал музыкальные ансамбли, участвовал в постановках мюзиклов. Сам выступал с рок-группами. Писал тексты к песням. Труднее сказать, чего он не делал. При этом не прекращал играть в театре и кино в качестве артиста. Даже умудрился сыграть роль умирающего аристократа в спектакле, проходившем в бывшем родовом замке Фалль, где и умер, слава Богу, только на сцене. Но актерствует князь Волконский эпизодически, соглашаясь лишь на те проекты, которые творчески занимают его самого. И надо сказать, что эстонцы видят в нем деятеля своей национальной культуры. Когда через много лет, уже в свободную Эстонию приехал из Франции на гастроли отец Петера, Андрей Михайлович, эстонские газеты писали, что в Таллинне гастролирует отец князя Волконского, поскольку настоящим князем считают только своего Петера.

Теперь о премьере, которую Волконский играл в Старом городе. Это были дни женских праздников 8 Марта, которые здесь скромно называют весенними, хотя цветы женщинам дарить продолжают и, по сути, кроме называния, в нем ничего не изменилось. В праздники эстонцы умеют уютно отдыхать. Они предпочитают камерные концерты, возможность встретиться с интересующими их людьми в неофициальной доверительной обстановке. И на шоу Волконского они пришли именно с надеждой все это получить.

Петер играл свою премьеру в Доме Братства черноголовых. Старинный дом XIV века в центре Старого города, кажется, одно из немногих строений в стиле ренессанс, зал с высоченными потолками, потемневшее от времени дерево, но здание полностью отреставрировано, все – от раздевалки до туалетов. Зрители сидят за столиками. Кофе и легкий алкоголь – жанр позволяет.

На небольшой сцене несколькими штрихами сымитирована московская кухня шестидесятых – миниатюрный столик, табуретки, газовая плита с алюминиевым чайником. Появление на сцене Волконского и Томана публика встречает восторженно. Сразу понятно, что оба артиста зрителю хорошо знакомы. Волконский по-домашнему усаживается на колченогой табуретке, Томан является на сцену с гитарой в одной руке и с авоськой в другой. Гитару ставит в сторону, из авоськи выкладывает на стол бутылку водки и зажигает конфорку под чайником.

Мне начинает казаться, что я сижу в театре «У Никитских ворот» и сейчас зазвучат «песни нашей коммуналки». И оказался почти прав… Петер читал отрывки из книги, а Томан пел Окуджаву и Высоцкого. Причем пел прекрасно. Я видел, как их принимали. А это был чисто эстонский зал, где зрители с удовольствием слушали песни на русском языке и смеялись байкам о российском кино, которые Волконский доносил до них по-эстонски...

Пока Петер читал, Томан с удовольствием выпивал и закусывал. А зрители могли поддержать его за своими столиками. И хоть сам спектакль вызывал у меня некоторые ассоциации с творчеством Розовского, но в этом двуязычии чувствовалась такая теплота между исполнителями и присутствующими в зале, что сам Марк Григорьевич временами мог бы позавидовать.

Спектакль длился больше часа. Очередное творческое действо, которое организовал князь-скоморох, завершилось. Артистов долго не хотели отпускать. Сдержанные эстонцы кричали Петеру Волконскому и его партнеру «браво». И я еще раз подумал, хочет того потомок российского древнего рода, считающий себя эстонцем, или делает это невольно, но своим творчеством еще раз напоминает нам, что мы остаемся двумя сообщающимися сосудами. И нельзя ни одну из его частей ни отбить, ни выбросить…

Фотографии Свена Тупитса

Фотогалерея

Комментарии