Париж-2

Мой любимый скоростной поезд из Брюсселя, в Париж опоздал почти на час. Штука небывалая, если знать, что дорога от одной столицы до другой занимает всего час двадцать. Но так или иначе, к началу службы в стародавнем храме Знамения Божьей Матери, «обосновавшемся» сейчас в 16 районе французской столицы, я опоздал безнадежно. Оставалось надеяться лишь на благосклонность настоятеля, протоиерея Владимира Ягелло. Не знаю, имеет ли он какое-либо отношение к великому князю Литовскому и королю Польши Владиславу II Ягелло, но эту же фамилию — Ягелло, недавно встретил и в шикарном альбоме «Emigration Russe en photos 1917-1947»... 1935 год, парень на бетонном заборе, рядом еще двое, остальные расположились внизу, во дворике с травой и какими-то цветами. Пояснение под фотографией: молодежный праздник русских художников в ателье В.Ф.Кривуца, где создавались рисунки тканей для различных французских фирм. Оказалось, отец. А вот сын, тоже Владимир, стал священником. Но семейные подробности выясним при встрече. Пока же, уже на метро, добираюсь на бульвар Эксеманс, а это почти 22 станции и минут сорок дополнительной дороги. Так что изучаю «шпаргалку» о Знаменской церкви. Обычно туристам и вообще русским советуют посмотреть главный в Париже православный собор, святого князя Александра Невского, на rue Daru, 12. Старина, как-никак 1861 год. И автор - придворный академик, Р.И. Кузьмин. Его даже избрали членом французского общества архитекторов. А уж какие знаменитости тут побывали, сам император Александр II молился… Мне же все-таки милее эта практически домашняя церковь Знамения Божьей Матери, скромная совсем, маленькая, хотя и тут были свои, не менее значимые, чем на Daru, события и люди… Вчитываюсь в краткую историю, присланную из церкви. Господи, скольких же хороших людей не досчиталась Россия, которую, по Станиславу Говорухину, «мы потеряли»… Я про эмиграцию. А вот и потеря. Только-только не стало старейшего, наверное, тут прихожанина, и, одновременно, старосты Андрея Шмемана. Это его брат-близнец вошел в историю как крупнейший богослов прошлого века. А Андрей был председателем Объединения русских кадет, как-никак, вместе с братом был среди первых выпускников знаменитого некогда кадетского корпуса-лицея императора Николая II в Версале, хранителем военного музея. Четыре года назад, среди очень немногих эмигрантов поменял свой многолетний «нансеновский» паспорт, введенный еще в 1922 году Лигой наций – временное удостоверение личности для беженцев, на российский… Вот уже не увижу и матушку Нину, отец которой, тоже эмигрант, был в Париже известным фотографом, а мать вместе с ним особым способом «делала» иконы: в первые годы эмиграции было не до живописи. Не забуду, с какой гордостью показывала она родительские иконы:

- Вот, справа, прямо под киотом с иконой Божьей Матери. Видите, от времени бумага и лак поистерлись, поблекли, молиться и так можно. Как прикладываюсь к образу, родителей обязательно вспоминаю.

- А без этого?

Смеется.

— Конечно, и без этого тоже. Бедно совсем жили, работы никакой. В конце 20-х из Ниццы и переехали, чтобы в Париже подкормиться. Но в Париже было столько русских, конкуренция – невероятная, и чтобы выжить, папа и стал фотографом…Иконы делали и на продажу, и так, как эту, Николая Чудотворца…Раскрашивали фотографию, покрывали лаком, вставляли в раму, и – готово!

Теперь монахиня Нина в доме престарелых, как поступило большинство эмигрантов «первой волны», а на Эксеманс она провела более 30 лет, уроженка Ниццы. Там же, кстати, одно время служил и Владимир Ягелло.

Но по порядку. Сама Знаменская церковь появилась в Париже еще в 1928 году. А вот на нынешнее место, в частный дом на бульваре Эксеманс 87, «попала» в 54-м…Стало быть, церкви пошел уже 81 год. И за это время служили тут известные люди. Про прихожан речи нет. Бывали и великие князья, и графы, простые же русские именно тут составляли большинство. Как, впрочем, и сегодня. Лучше про священников. Например, протоиерея Александра Семенова Тянь-Шанского, племянника знаменитого землепроходца. Офицер лейб-гвардии, в эмиграции ставший художником. В церкви дослужился до должности епископа Зилонского. Среди настоятелей оказался и архимандрит Савва, в царской России – поручик, артиллерист. Служил здесь и архимандрит Роман (Золотов), переведенный затем в собор святого князя Александра Невского. И бывший георгиевский кавалер, протоиерей Стефан (Книжников), и протоиерей Николай (Куломзин). Мой петербургский земляк, математик, профессор...А вот среди регентов самым знаменитым был, пожалуй, другой петербуржец, Иван Денисов, выпускник Консерватории, солист Мариинки, прежней еще, Императорской. Квартет Кедрова, тоже он…

Вот, наконец, и церковь. Служба подходит к концу. Вокруг степенная, но суета: начинается причастие. Так что с расспросами лучше подождать, а потому начинаю разглядывать иконостас. Как-никак сам Дмитрий Стеллецкий, часть икон писала княгиня Елена Львова. Сразу вспоминаю, как несколько недель назад, готовясь к поездке, сидел в РГАЛИ – государственном архиве литературы и искусства, а директор, чудная совершенно дама, Татьяна Горяева, узнав, что еду «смотреть» Стеллецкого и Львову, принесла старую папку с работами Сергея Маковецкого, мол, тоже пригодится. И правда, про «главный труд» Стеллецкого, его работу для Третьяковской галереи - иллюстрации к «Слово о полку Игореве», слышал, как и про то, что это прекрасное произведение искусства было украдено еще в 1945 году. Видел и живописные работы, выставленные в прошлом году у нас, в Русском музее Санкт-Петербурга на выставке «Время собирать». И даже его икону «Всех святых, в земле российской просиявших», которой гордятся прихожане в Никольской церкви Хельсинки, а вот что думали и писали об эмигранте Стеллецком в России, видел впервые. Как и его переписку, отправленную из советского архива «Внутренней политики, Культуры и Быта» на площади Декабристов в Ленинграде, в архив государственной Третьяковской галереи в мае 1937 года. Заглядываю в записи. И правда, 37 год, иначе как объяснить «сопроводиловку»:

— Архив внутренней Политики, Культуры и Быта – государственной Третьяковской галерее. 16 ноября 1937 года: Стеллецкий Дмитрий Семенович, сын полковника из дворян Тифлисской губернии, поступил учеником на архитектурное отделение Высшего художественного училища при Академии Художеств в 1896 году. В 1897г. он перешел на скульптурное отделение, которое им окончено в 1903 году…

Дальше, в этой же папке. Из письма Стеллецкого Остроухову И.С. – попечителю Московской городской Худ. Галереи Павла и Сергея Третьяковых: «Многоуважаемый Илья Семенович, я готов продать Третьяковской галерее мое «Слово о полку Игореве». Я просил бы оставить за собой право скопировать его во время, когда Третьяковская галерея закрыта для публики (до 10 утра и по понедельникам); кроме того, галерея не имеет права воспроизводить это «Слово о полку Игореве». Глубоко Вас уважающий и искренне преданный вам, Дмитрий Стеллецкий. С.Петербург, Лиговка 3, 9 февраля 1911 года».

Причастие завершается, но время еще на воспоминания есть. Два слова о Маковском, потом он – о Стеллецком: «Поэт и критик (1877-1962) . Родился в Петербурге в семье художника К.Е.Маковского. Учился в Царскосельском лицее, петербургском университете. Один из основателей журнала «Русская икона»…Организатор выставок «Мир Искусства», в частности, в Париже 1910 года. В 1921 эмигрировал за границу, жил в Париже. Писал статьи, стихи, собирал воспоминания русских поэтов-эмигрантов…Умер в Париже в 1962. Архив поступил из Франции …Рукописи, статьи, доклады, воспоминания, стихи. Воспоминания о Гумилеве, Д. Стеллецком, М.Добужинском, К.Маковском».

Теперь вообще все понятно. Перебираю пожелтевшие бумаги. Вот:

Cергъй Маковскiй, статья «Стеллецкiй в Сергiевом Подворiи», 28 июня 1950 года: «В иконах Стеллецкаго все – так, как указывают непререкаемыя церковныя «правила», и не совсЪм так: онЪ по новому живописны… Но живопись Стеллецкаго никогда не мертва, не снижается до шаблона».

Что же, о самой работе. Вместо комментария:

— …С тех пор, как я познакомился со Стеллецким в начале 900 на одной из петербургских выставок, и до самой его смерти в 46, в русском доме S-te Geneyie des Bois, он оставался убежденным западником, упорным глашатаем нашей самобытности, ненавистником того европеизма, каким пахнуло в конце прошлого века с выставок «Мира искусства», хотя он сам и принимал в них участие, мир-искуссники не чуждались его, Стеллецкого, признавали талантливость его византийских композиций…

В эмиграции, в Париже, удалось Стеллецкому, когда он специализировался на иконописи, осуществить свою мечту – создать монументальное декоративное единство в излюбленном стиле т.е. в стиле, соединяющем византийскую традицию творческой свободы (в пределах древне-церковного канона). Этот замысел Стеллецкого – роспись Сергиевского подворья в Париже… Над дверью – композиция «Софии Премудрости». В центре – София, в виде огненного ангела на троне и на семи столбах, выше – Спас, и на самом верху – пустой предел невидимого Бога-Отца вездесущего. Огромное Знамение занимает алтарную апсиду: величественная возносящаяся Богоматерь между Апостолами и пророками…». Сбоку машинописная приписка Маковского: « …Кто-то из французских критиков заметил о нем – «чудом живущий среди нас».

Вглядываюсь в иконы, созданные и Стеллецким и Львовой. Вроде бы все, как обычно. А что-то особенное…Завершивший службу отец Владимир, немного поворчав, рассказывает про Храм. И правда, 81 год. Сохранились ли какие-то документы?

— Да что вы, за время переездов все порастерялось. А вот Стеллецкому помогал наш инженер, Петр Сергеевич Никитин. И краски смешивал, и палитру готовил. Писали-то все на месте. Стеллецкий тогда как раз закончил работу в Сергиевском подворье. Устал, а все время приговаривал, мол, Богу ждать некогда, жаждущих много. Тогда большинство русских были верующими, а храмов не хватало. Это сегодня русских, хоть по-прежнему хватает, а в церкви их не дождешься. Я не осуждаю, у них своя жизнь, у нас - другая. Работы хватает.

А и правда, Владимир Ягелло не только настоятель этой церкви, он еще, как принято говорить на церковном языке, «духовный окормитель» православной молодежной организации «Витязи», преподает русский язык, работает в редакционной коллекции епархиального журнала, занимается иконописью. И, между прочим, как и Стеллецкий, и Львова, член общества «Икона». Знаменитое, кстати, сообщество людей искусства, созданное именно эмигрантами. Тут и художники-иконописцы, и архитекторы, писатели, ученые. Не могу не назвать самых, самых. Это и академик Иван Билибин, и Павел Муратов, автор тома о древнерусской иконописи, и Сергей Маковский, и искусствовед князь Евгений Трубецкой, статья которого «Умозрение в красках» наделала столько шума еще в 1915 году, и матушка Иоанна, Юлия Рейтлингер, иконами которой не устаем восхищаться до сих пор, и та же княжна Елена Львова… Учредили общество еще в 1927 году, а первым председателем был, кстати говоря, известный меценат Владимир Павлович Рябушинский. Это в московском особняке братьев Рябушинских, после переворота 1917 года, обосновался Максим Горький. Помните, красивое, «витиеватое» такое задние в стиле «арт-нуво»? Прямо напротив церкви, где венчался когда-то Александр Сергеевич Пушкин. Ну, это так, для «узелка на память». А отец Владимир напомнил мне о другом - что сказал об обществе «Икона» второй его председатель, архитектор Николай Исцеленнов, создатель храма Иовы Многострадального в Брюсселе. Не поленитесь, загляните во 2 номер прошлогодних «Берегов», чтобы, если не видели, узнать и об этой работе архитектора и художника Исцеленнова… О целях нового тогда для эмиграции общества «Икона» он сказал так: «Открытие красоты и значения древней русской иконы»…И вот, иконы эти перед нами. Владимир Ягелло любезно разрешает сфотографировать их для читателей журнала. Спаситель, Божья Матерь, знаменитое «Моление» над Царскими Вратами…Кто не знает, напомню, что «Моление» или «Деисус» объединяет сразу три иконы, справа – Дева Мария, слева — Иоанн Предтеча, в центре – Иисус Христос. Церковь небольшая, потому очень крупных икон тут нет, разве что две, слева и справа от Царских Врат, и одна в киоте…

А вот в колокол позвонить настоятель не разрешил: не время. Да и осторожнее надо быть, чтобы не помешать соседям:

— Иногда слышно даже, как они разговаривают, а тут, «можно потрезвонить». Мы же в обычном доме, хоть и перестроенном под церковь.

Прощаясь, обещаю в следующий раз не опаздывать, чтобы «почувствовать» службу изнутри и вдруг замечаю еще одну необычную икону, Ксении Петербургской, резную. Оказывается, специально для храма вырезал один монах на Афоне…

Впереди еще одна церковь, тоже домашняя, но совсем не похожая на ту, где сейчас побывал. А почему…Немного терпения, не пожалеете.

Не могу не рассказать и об одной еще «парижской» встрече, в другой части Парижа, в некогда пролетарском районе Пети-Иври (Маленький Иври) на берегу Сены. Началась она «заочно». Только не удивляйтесь, началась с…книги, изданной в Одессе: «Музыкант Рихтер и художник Дронников». И с интервью художника Николая Дронникова, напечанном в «Русской мысли». …

Отвечая на вопрос журналиста: «Почему продолжаешь заниматься издательской деятельностью?», Дронников, это октябрь прошлого года, ответил так: «Было время, когда издательская деятельность нашей эмиграции бросила антисоветскую критику и перешла на антирусскую. Даже готовилась газета, которая должна была заменить «Русскую мысль». Особую ненависть вызывал Солженицын. Кстати, он писал о моей книге «Статистика России 1907-1917», где я показал ее человеческое лицо: «Я желаю вам успехов в отстаивании истины о нашей заплеванной родине». Две фамилии – Рихтер и Солженицын, решили все, а тут еще увиденный по дороге к Иловайским плакат: «В галерее «Бурдетт-Горзковски» (Burdett-Gorzkowski) пройдет большая выставка работ Николая Дронникова». Посмотрел и… картины заинтересовали невероятно. Книги понятно, но «герои» работ художника не шли ни в какое сравнение. Хотя где бы еще я встретил стихи русских художников Михаила Ларионова и Натальи Гончаровой, впервые изданные Дронниковым…Он до сих пор ухаживает и за их могилой в Париже:

— Друзей не бросаю!

Или разве увидел бы где-то в другом месте, а не дома у Дронникова, подписанную рукой Льва Савинкова книгу стихов «Аванпост», изданную в Париже в 1936 году: «Автор предпочел бы, чтоб эта книга никогда не была бы издана и просит считать ее «аннулированной» от грехов молодости…23.04.78».

— За мною идет молва:

Хамоват, хулиган. Некультурный…

Есть еще и другие слова, —

Неплохие слова, нецензурные.

Что ж, пожалуй, во всякой сплетне

Правды есть – ну хотя бы грамм:

Со стороны, очевидно, заметней

Какой беспросветный я хам.

Тех, кто судит, вопрос не тревожит:

Что в сердцах, за стеною тел?

Как об этом подумали, кто же

Осудить бы другого посмел?

Я, быть может, сердцем нежнее,

Чем целое стадо газелей…

Что ж это вы со мной сделали,

Что я больше любить не умею?

Матерюсь как матрос-гуляка.

Или попусту драку затею.

А ведь мне бы хотелось – всякому

Отдать лучшее. Что имею…

Голос в телефонной трубке по-русски объяснял : «Дорогу найдешь? Вдоль Сены едешь от Лувра к центру и свернешь, когда увидишь указатель «Иври-сюр-Сене». Будет мельница, там направо и…начнется авеню Мориса Тореза. Огромные ворота с царскими орлами, моя усадьба»…

Увиденное превзошло все ожидания.

Живой, седой, худощавый. Невероятно подвижен. Рассказы так и «сыплются».

Первый комментарий последовал моментально после знакомства, когда закрывал ворота за моей машиной:

— Веришь, старые дамы, проходя мимо, каждый раз крестились и даже шляпы снимали. Русские, наверное, да спрашивать было неудобно. А ведь тут первое слово было за коммунистами: какой император, какой двухглавый орел, какая царская Россия! Вызов, можно сказать, был брошен. Но видишь, пережил…

А это автопортрет, смотри, какая борода у меня была! Иди, иди! Здесь татарский скульптор Науфаль Адылов. Я его из местного камня рубил…

Неожиданно Николай Егорович поднимает с земли…кованную металлическую планку, на которую когда-то клали дрова для камина. Присматриваюсь. Боже, вместо обычного в таких случаях набалдашника, металлическая голова императора Александра III:

— Французы «развлекались…» Хотели унизить, мол, русскому царю только и места, что на полу…А царь-то самый мирный был!

Так живет Николай Дронников, самый французский из русских художников и самый русский из французских, как написал о нем поэт Леон Робель и недавно повторила газета «Русская мысль»…

Прямо за воротами — лица, лица, лица… Гипс, камень, дерево, свинец… Правозащитник Андрей Синявский, писатель Александр Солженицын, поэт Геннадий Айги…

— Это же античность, он, Айги, ведь внук шамана, не знал? — усмехается Дронников, продолжая разглядывать «всклокоченное» лицо друга.

Разговор «сложился» сразу. Словно знакомы мы были уже не один год. Слышу вопрос с другого конца двора. Дронников стоит под навесом, тут же — мольберт:

— Сюрреалистов любишь?

Услышав утвердительный ответ, просто подбегает к скульптуре Айги:

— А он, создатель русского поэтического сюрреализма! Писал стихи и на чувашском и на русском языках. Великий был человек и очень простой.

Французская академия свои премии просто так не дает. Античность…Он ведь внук шамана.

Следует цитата из Айги:

— Время — всегда — лишь прошедшее!

(чтоб проходить)…

Об отношении Николая Дронникова к Айги, не сомневаюсь. Его портретами заполнено все…А премию от французов тот получил еще в 1972 году. Через десять лет в Париже издадут новую книгу его стихов «Отмеченная зима». В СССР русские стихи Айги не печатались, не удивляйтесь, до 1987 года… Характеристика Айги у Дронникова предельно живописна. Мол, Айги, это Малевич в литературе, а Бродский – Анна Ахматова. Ни убавить, ни прибавить. Как и характеристика самого Дронникова, данная Айги:

— Коля, ты – титан, грохочут горы.

Коля, ты – человек, поют луга.

Коля, ты – мастер, шепчут реки.

Коля, ты – друг, скрипит Айги.

Нельзя не заметить, что Дронников всегда рассказывает только о других и почти ничего о себе. Впрочем, кое-что можно узнать из изданных им же книг. Конечно, о друзьях. Там Дронников – философ, спорщик, борец с мирискусниками, поклонник Рихтера и Шагала, фанат Пушкина и Солженицына, пропагандист стихов поэта Айги…Он родился в тульской области, учился в Москве, выпускник Суриковского института…Любовь сделала его эмигрантом. Покинул Россию почти с пустыми руками, потому как сжег в одном из оврагов Медведково и свои работы, и дневники, и архив, словно хотел в 42 года начать жизнь во Франции с чистого листа…

— Предложили побыстрее уехать, правда, не упустив случая сказать, что пару лет назад, а было это году в 60-м, даже не стали бы разговаривать, а упекли бы в лагерь…

Когда начал расспрашивать о прошлом, Дронников достал уже знакомую мне книгу «Музыкант Рихтер и художник Дронников», потом серебристую обложку, и, сказав, что могу принять участие в окончательном ее оформлении, потащил в комнату, где стоял большой печатный станок. Положив под пресс обложку, вставил копир:

— Теперь крути пресс, сейчас увидишь, что будет.

Через пару минут, когда я «освободил» обложку, увидел на ней тисненую надпись: «N.DRONNIKOV»…А открыв одну из страниц, прочитал:

— С четвертого курса художественного училища угнали в Красноярск, в армию. Мать прислала этюдник, уходил на Енисей. Уходил на чердак и делал этюды к диплому. Вся рота мне позировала, набор был московский…

Чуть ниже, о «кухне» профессии:

— Жадно накинулся на рисунки Рихтера. Взял тушь и китайскую кисть. Во время игры Рихтера кисть скользила по бумаге беззвучно, карандаш бы скрипел по шершавой бумаге, но была такая тишина, поразительная...

Нынешний дом Дронникова, одна большая многоэтажная мастерская: холсты, гравюры, рисунки тушью. И везде скульптура: дерево, гранит, песчаник – Пушкин. Солженицын. Николай Второй. Айги. Вся лестница увешана рисунками: Рихтер, Шагал, Ростропович, Бродский, Одоевцева, Высоцкий, Астафьев, Тарковский, Струве, Некрасов, Любимов, Вишневская, Галич…

Проще перечислить тех, кого не писал художник. Поднимаемся под крышу. Картины лежат, висят, ими заполнено все пространство.

— Галич, когда приехал, первые концерты давал тут: «Было время за синий цвет получали пятнадцать лет…» Позировал часто. А эти рисунки я делал на концертах и Рихтера, и Ростроповича, и Высоцкого, мы с ним еще в Москве познакомились, — поясняет художник. И продолжает:

—Эх, смотри какой Петр Данзас. И книгу я делал «Секундант Пушкина»…С Одоевцевой мы состояли в одном литературном кружке, «Соленый кружок». Смотри, какой характер…

Господи, на первый взгляд, как просто, несколько линий, рука крупно, профиль, а характер – перед вами. Как на ладони. И без всякой подписи скажешь, кто изображен на рисунке.

В подвале – домашняя церковь, местные, можно сказать, катакомбы. Конечно, все иконы здесь, в стиле «Дронникова», вместо престола – пень. На нем, в камне, лицо Пушкина. Фотографирую. Получилось плохо, темно слишком, а ставить свет – мало времени…Рядом, на выходе, еще один скульптурный портрет Пушкина, уже из дерева. Платан. Над дверьми крест-распятие. Он сделан из цепей, конструкция самого художника. Под ним своеобразный ковчег с кусочком гранита, привезенного художнику из Москвы. Хвастается:

— Специально для меня откололи, когда снимали памятник Дзержинского…Пусть тут лежит, о плохом тоже помнить надо! А вот, тоже камень, аргентинский, светящийся... Как сама модель, волжская поэтесса Дина Гатина. Видишь, какой редкий у нее срез губ – вниз опускаются, характер сразу угадывается. Мы с ней познакомились на юге Франции, работал, пока она свои стихи читала…

— А лапти?

— Истоки. Их мне подарила — вот она, на холсте — старая чувашская крестьянка сплела, пока мне позировала. Говорит, что такую «обувь» в их деревне носят до сих пор. Из-за удобства!

Над выходом из домовой церкви, как называет эту комнату Дронников, фреска с ликом Ильи Пророка:

— Ничего не напоминает?

Отвечаю почти сразу:

— Примерно такую же, по колору и композиции, видел в Старой Ладоге, в соборе святого Георгия.

— Да, но там старина, а тут Дронников!

В одной из комнат снова Пушкин…

Смеется:

— Модель нашел…не поверишь, в здешнем метро. Увидел какого-то эфиопа и понял: это — мой Пушкин! Надо было долго выбирать, негр ни один не подходит. А этот, тонкие черты лица, интеллигентность… На картинах рядом – старая Москва.

Художник грустно вздыхает, словно вспоминая о чем стародавнем, ушедшем:

— Я ведь москвич, прежний, мой еще город остался только на этих холстах, все уничтожено…Смотри, какая она была, Москва: вот в этом доме впервые свои стихи читал Бродский, в квартире моего друга, Коли Кишилова. Да…Прежде никогда не видел, как он «входил в образ»: читал, словно находился у «стены плача», качаясь…А потом я его рисовал уже тут, в Иври, на всех вечерах, что были…Мне тут вопрос как-то задали, что мол, Набоков учил нас оставаться русскими вне России? Во времена Набокова многие русские оказались в эмиграции на положении евреев – без родины… Я всегда жил не прошлым, а современностью. А она оказалась такова, что эти «новые родины» стали расти как грибы…Так что моя судьба, глядеть на этот мир с стороны.

Несмотря на дикую совершено общительность, огромный круг знакомств, Дронников и в Париже, тем более русском, чувствует себя, как мне показалось, отшельником, для которого «обойма» нынешних востребованных художников, приехавших когда-то в Париж, оказалась слишком узкой. Для недавних он тоже чужой: в отличие от них, Николай Егорович сбежал из СССР, они — приехали со всеми регалиями, гордые собой и не желающие общаться с врагами России: как бы чего не вышло! Так и живут: он, помня о прошлом и ушедших друзьях, они – в стремлении к благополучию и комфорту, которых не знали на родине, в презрении к тому, что было создано в Париже прежними русскими…Мол, у них родины не было, а у нас есть. Заблуждение…

У Дронникова можно сидеть часами…Как ни жаль, пора возвращаться, а еще о стольком не поговорили. Впрочем, будет повод приехать к мастеру еще раз. Зато, кроме работ и книг художника, я успел увидеть еще и старинные русские гравюры, кем-то выброшенные и подобранные Дронниковым, книги, которые он держит как память о прошлом России, даже побитую по бокам кружку, что дарили в день коронации Николая II москвичам на Ходынском поле.

— В толкучке тогда столько людей погибло, — сокрушается Николай Егорович…

Но и на Дронникове «Русский Париж» не кончается. Об этом в следующий раз. Если получится. Уже из Хельсинки…

Фотогалерея

Комментарии