Генерал умирает в полночь

Генерал умирает в полночь

 

И не верится, а прошло уже ровно 10 лет…С мадам Грей, известной французской писательницей, автором более 40 исторических романов «на русскую тему», мы договорились увидеться вечером, в Версале, у нее дома. До этого, весь день снимали по-соседству, в маленьком городке Сен-Женевье-Де Буа…Название французское, а к 10 тысяч русских имеет прямое отношение. Они покоятся на местном кладбище . Отдельно корниловцы, алексеевцы, дроздовцы. Анна Павлова, Серж Лифарь, Андрей Тарковский, Александр Галич… Могилы их, словно «зеркало» прошлой жизни: на плитах галиполийцев - памятные значки, простая плита с короткой эпитафией – у принцессы Гагариной. С обычным крестом, могила великого Бунина. Нуриев, даже тут шокирует и поражает: ярко-красный ковер из мозаики, «небрежно» брошен поверх могильного холмика…Нет смерти, лишь артист. На могиле генерала «от инфатерии и члена Государственной думы» увенчанной синей маковкой, горящая лампадка... Они – герои моего фильма «Террор», как и Марина Грей, дочь генерала Антона Деникина... Грустный и откровенный случился тогда разговор. Были и старые дневники, и икона «от первопроходников» какого-то бронепоезда, подаренная Деникину и воспоминания. А со стен смотрели семейные портреты, на камине – стояли фотографии Деникина. Запомнилась одна, в круглой раме:

- Снято вскоре после похищения Евгения Миллера.

Встав, Марина неожиданно приносит огромную пачку фотографий:

- Возьмите в Россию, тут, боюсь, после меня никому не пригодится…

Священники, драгуны, семеновцы… А нынешний Краснодар она упорно называла Екатеринодаром, где когда-то родилась, генерала Деникина – только папой! И вдруг, переход от воспоминаний – к литературе. Достает давнюю свою книгу «Генералы умирают в полночь»:

- Знаете, писала по-французски: «LE GENELAL MEURT F MINUIT».

И рассказывает, как взялась ее писать, почему столь горьким оказалось предательство собратьев по «белому движению», когда советская разведка организовала похищение генералов Е.Миллера и А.Кутепова, что вряд ли книгу увидят в России, а уж, чтобы перевести...

- Дарю. Быть может чудо все же произойдет!

Вернувшись, пакет с фотографиями и иконой передал, Наталье Солженицыной, успев до этого воспользоваться «служебным положением»: закончил фильм о белом и красном терроре именно портретной галереей «от Деникиной». Но «мелькнув» на телевизионном экране» они так и остались безвестными, родина их вычеркнула. Прошли годы и вот последняя встреча с Грей…Перед самым ее приездом в Москву, на «церемонию» перезахоронения Деникина…Незнакомые люди, представители нашего посольства во Франции: то ли из уважения к ней, только что получившей «паспорт гражданина Российской Федерации», то ли к съемочной группе из Москвы… Все сухо, официально. Оживилась, лишь заговорив об отце. Сегодня нет и самой Марины Антоновны. А на моем столе по-прежнему лежит ее французская книга… Теперь есть возможность увидеть эти страницы по-русски. ЕЕ ВОЛЯ, МАРИНЫ.

Леонид Варебрус

 

 

Глава XV

Обвиняемая, встаньте!

 

— Встать, Суд идет!

В зале Парижского Дворца Правосудия все поднимаются со своих мест, французские и иностранные журналисты, присяжные, защитники, истцы — трое членов семьи Миллера, и обвиняемая в окружении двух жандармов. Появляются председатель суда Делегрог и присяжные заседатели. Помощник генерального прокурора Флак занимает свое место. Ровно 13 часов. Начало процесса над генеральшей Скоблиной, более известной под именем Плевицкой.

 

Снаружи очень холодно для 5 декабря – 5 декабря 1938 года, но зал суда хорошо отапливается. Большинство дам, пришедших на «процесс века», — а их на скамейках, отведенных для публики, почти также много, как и мужчин, — без пальто. Обвиняемая небрежно бросила свое ондатровое пальто на спинку стула; ее черное платье из креп-жоржета украшено вязаной отделкой у рукавов и вокруг сильной и слегка увядшей шеи. Темные волосы выбиваются над ушами из-под черной газовой косынки, подчеркивающей бледность ее лица, несмотря на обильный слой пудры; выщипанные, тщательно подрисованные брови, пухлые, аккуратно накрашенные губы, волевые черты лица, выдающие близкое шестидесятилетие. Ее лицо почти до самых сильно выступающих скул спрятано под вуалью, но даже вуаль в едва заметную мелкую сеточку не может скрыть пронзительного взгляда глаз, которые из-за кругов кажутся еще темнее. Она стоит, ее руки в лайковых перчатках опираются на спинку скамьи подсудимых.

Почти напротив, рядом с сыном и шурином, не шелохнувшись, стоит госпожа Миллер, жена похищенного генерала, ее губы плотно сжаты, веки опухли от пролитых слез. Седые волосы спрятаны под черной шапочкой; она не сняла свое черное драповое до лодыжек пальто, каракулевый воротник которого слишком сжимает ее шею.

Обвиняемая и обвинительница избегают встречаться взглядом; они обе похожи на вдов; скорее всего они обе и есть вдовы.

Заседатели один за другим произносят слова присяги. Председатель суда Делегорг что-то коротко говорит Плевицкой; для обвиняемой предусмотрен переводчик. Все снова садятся. Секретарь суда Виллм приступает к чтению обвинительного акта.

 

«26 января 1930 года генерал Кутепов, глава Русского общевоинского союза, исчез при таинственных обстоятельствах.

Бывший русский офицер стал жертвой похищения; все попытки выйти на его след ни к чему не привели; авторы похищения так и не были найдены.

22 сентября 1937 года генерал Миллер, сменившей Кутепова во главе Союза, также исчез.

В тот день генерал вышел из своего бюро на улице Колизее в 12.15, сообщив своему секретарю полковнику Кусонскому…»

 

Со стороны скамей, на которых сидят русские, слышен шум, правда, публику быстро призывают к порядку. Но времени достаточно, чтобы разобрать слова: «Генерал! Генерал!». Автор обвинительного акта на самом деле ошибся: Кусонский не полковник, а генерал. Секретарь Виллм продолжает:

 

«… сообщив своему секретарю, полковнику Кусонскому, что в 12.30 у него назначена встреча, а потому на обед он не придет. Он передал Кусонскому запечатанный конверт со словами: Не думайте, что я сошел с ума, но в этот раз я оставляю Вам записку в запечатанном конверте; я прошу Вас вскрыть его только в том случае, если Вы меня больше не увидите…»

 

В это самое мгновение едва уловимая тень набегает на лица адвокатов защиты, господ Филоненко и Шваб, она выдает их несогласие с прозвучавшими словами. С самого начала «дела», на протяжении всех месяцев, что шло следствие, пресса неоднократно высказывала сомнения по поводу этого исключительного события. Члены семьи Миллера, графологические эксперты подтверждали подлинность записки; почерк и подпись, по их мнению, принадлежали, несомненно, Миллеру; другие же свидетели, тщательно отобранные защитой, как известно, опровергали это утверждение; однако именно на этой записке основывалось все обвинение.

 

«…Генерал Миллер не вернулся, и в тот же самый день, 22 сентября в 22.50 полковник Кусонский…»

 

Снова по губам присутствующих в зале ясно читается слово «генерал», однако никто не решается прервать судебного секретаря.

 

«…Полковник Кусонский распечатал доверенный ему конверт. Содержавшаяся в нем записка гласила: «Сегодня в 12 часов 30 минут я встречаюсь с генералом Скоблиным на углу рю Жасмен и рю Раффе. Он должен меня отвезти на встречу с немецким офицером по фамилии Штарман, известным как военный атташе в одной из балканских стран, и каким-то Меснером, чиновником местного немецкого посольства».

 

На этот раз гул слышится со стороны адвокатов семьи Миллер, председателя Рибэ и мэтра Стрельникова, которые помогают семье Миллера. Они хорошо изучили дело, и французский перевод русского текста записки генерала, бывшего дипломата и отменного стилиста, кажется им испорченным «ломанным французским». Второе имя неправильное: Миллер написал Вернер, а не Меснер. Однако смысл русского текста сохранен. Все слушают дальше.

 

«…чиновником местного немецкого посольства. Оба они хорошо говорят по-русски. Эта встреча организуется по инициативе генерала Скоблина. Может быть, это ловушка — вот почему, предвидя всякие возможности, я оставляю вам эту записку. Подписано Миллером».

Домой к Скоблину отправились союзники Миллера, с тем, чтобы справиться у него о местонахождении генерала. Поняв, что о его встрече с Миллером известно, Скоблин смутился и спешно распрощался со своими собеседниками».

 

Адвокаты истцов позволяют себе ироническую улыбку. Слово «распрощался» кажется им не совсем точным. Они бы предпочли услышать «ушел тайком» или «скрылся».

 

«…Достоверно установлено, что той ночью Скоблин в 2 часа 45 минут постучал в дверь госпожи Кривошеевой в Нейи-сюр-Сен, он был крайне возбужден, попросил стакан воды, взял взаймы двести франков, после чего незамедлительно покинул дом. Тщательные поиски Скоблина не дали никакого результата. Подобное поведение подтверждает его вину.

Кроме того, свидетель Пик, который 22 сентября 1937 года около 12.53 (sic!) находился в районе выхода из станции метро Жасмен, заметил двух человек, которые говорили по-русски. По фотографии Пик опознал в одном из них Скоблина.

В принадлежавшей обвиняемому записной книжке, которая была изъята у жены Скоблина в момент ареста, несмотря на ее явные намерения избавиться от блокнота, упоминается о назначенной встрече в 12.30. Данный факт доказывает, что супруга Скоблина была в курсе действий своего мужа»

 

На этих словах адвокаты защиты с трудом сдерживают свое негодование: им известно, что Скоблин сделал эту запись на странице с буквой Р, что в ней упомянут час, но не число. В тексте также значилось: передать приглашение на встречу в 12.30-13.00 завтра Евгению Карловичу (Миллеру)» Слово «подтверждено» было добавлено после. По их мнению, это не может быть вменено в вину Скоблину, который время от времени обедал со своим шефом как раз около 12.30. Почему эта часть была включена в обвинение? Видно, что они готовятся возразить своим «противникам» и коллегам – представителям истцов.

 

«…Экспертиза, проведенная следственным судьей, показала, что доходов от домашнего хозяйства было недостаточно на покрытие расходов обоих обвиняемых. Образ жизни супругов выдает наличие у них тайных доходов…»

 

Плевицкая, которой переводчик последовательно объясняет суть предположений секретаря суда, ибо она понимает только частично, лишь нарочито пожимает плечами.

 

«…Во время его встречи с полковником Кусонским….»

 

Многочисленные русские отказываются принять временное понижение в должности генерального секретаря своего общества; последующие споры не помогут установить правду… по крайней мере в том, что касается вопроса чинов…

 

«…Во время своего разговора с полковником Кусонским ночью 22 сентября Скоблин заявил, что в день исчезновения генерала Миллера с 12.15 до 15.30 он неотлучно находился со своей женой. Жена Скоблина в свою очередь подтвердила его алиби. Она утверждала, что около 12.15 вместе со своим мужем находилась в ресторане «Сердечный», откуда вместе с супругом отправилась в магазин модных платьев Каролин на улицу Виктора Гюго, а затем на Северный вокзал.

Установлено, что чета Скоблиных действительно была в ресторане «Сердечный», однако они ушли оттуда в 11.30, а между 11.30 и 11.45 госпожа Скоблина появилась в магазине «Королин», откуда по-прежнему в одиночестве он ушла около 13.50. Генерал был похищен, когда она находилась в магазине. Все действия, предпринятые для того, чтобы подтвердить слова Скоблиной о том, что муж ожидал ее на улице, а затем – чтобы объяснить ее ложь, - допрос управляющего магазином, расспросы на вокзале, опоздание генерала, все свидетельствует о предварительном сговоре супругов. Из дела следует, что, по всей вероятности, между тем временем, когда Скоблин представил свое алиби, и тем, когда жена представила те же объяснения, супруги не виделись…»

 

Господин Рибе выразительно качает головой. Адвокаты защиты остаются безучастными.

 

«…К этим фактам добавляются другие. Госпожа Скоблина, известная в артистических кругах под именем Плевицкой, будучи на 7 лет старше своего супруга, имела значительное влияние на обвиняемого. Она была в курсе действий своего мужа, получала адресованные ему письма и документы политического характера; в некоторых таких документах даже уточнялось, что она может не извещать мужа об их содержании. Некоторые считали ее злым гением Скоблина, она неотлучно находилась при нем, ожидала его в машине, следовала за ним повсюду, где у него были назначены встречи.

Сговор между двумя обвиняемыми был тщательно спланирован; из их образа жизни, равно как из упомянутых фактов следует, что именно они подготовили и исполнили покушение, жертвой которого стал генерал Миллер».

 

Судебный секретарь собирает свои записи. Оглашение обвинительного приговора закончено. Председатель суда Делегорг теперь будет допрашивать Скоблину, известную под именем Плевицкой, которую секретарь обвинил в «соучастии в незаконном лишении свободы и насилии по отношению к генералу Миллеру».

Сначала она перечисляет свои имена: Надежда Винникова, в замужестве Скоблина, выступавшая под псевдонимом Плевицкая, уроженка деревни Винниково, Курской губернии (Россия)

— Ваша профессия,

— Певичка.

 

Будучи галантным мужчиной, председатель Делегорг уточняет:

О, нет! Певица! У Вас необыкновенный голос!

 

Дата рождения, обозначенная в документах, удостоверяющих личность госпожи Скоблиной, — 18 сентября 1886 года. На деле же истинная дата не столь радостна.

 

 

ГЛАВА XVII

Генеральша Скоблина

<...>

Владимир Скоблин, отец Николая, был военным и воспитал своих девятерых детей – шестерых сыновей и трех дочерей – в самых строгих правилах. «Никогда не говори о том, чего ты не можешь сделать, и никогда не делай того, о чем не можешь говорить», — гласило одно из его любимых правил. Три старших сына – Владимир, Феодосий и Николай – естественно, тоже выбрали для себя военную карьеру; Борис тоже готовится к этому поприщу; их младший брат Сергей еще слишком мал (один из мальчиков умер). Гражданская война разбросала эту дружную семью по всей России. В итоге только Николай и Феодосий встретились вновь в Белой Армии. За свою исключительную храбрость первый быстро из капитана стал полковником, а потом генералом. Когда его свалил тиф, он командовал знаменитой Корниловской дивизией.

Плевицкая много слышала о юном герое; она окружает его своей заботой. Похоже, что исхудавший молодой человек под белой простыней очень высокого роста. Гладкий подбородок с ямочкой, темные волосы, влажные от испарины, кудрями спадают на мокрый лоб, карие глаза, лихорадочно горящие, наивные делают его еще моложе. Тридцатишестилетняя женщина чувствует, как в ней просыпается материнский инстинкт. Каждый день она допоздна сидит у изголовья больного, она замечает его скромность, догадывается о его неопытности в любовных вопросах. Когда он выздоровеет, она отдастся ему и последует за ним на фронт.

 

Белые снова наступают, доходят до Кубани; контратаки Красных оттесняют их, отбрасывают назад к Севастополю. 2 ноября 1920 года остатки Белой Армии покидают русскую землю; с ними уезжают «Курский соловей» и ее муж Левицкий.

Первые месяцы в изгнании проходят на Галипольском полуострове. Левицкий живет в общей казарме; его жена делит палатку со Скоблиным. Командующий лагерем, строгий Кутепов, железный генерал не привык заигрывать ни с дисциплиной, ни с нравственностью. Он приказывает генералу Кочкину «положить конец этому спектаклю».

Кочкин расскажет об этом эпизоде комиссару Рош 5 октября 1937 года, когда начнется процесс над Плевицкой:

 

«Генерал Кутепов приказал мне передать Скоблину, что он должен порвать с этой женщиной или жениться на ней. Я отказался, и в итоге дело было поручено генералу Веселовскому. Плевицкая развелась с Левицким, который от стыда за беспутство жены скрылся в Бессарабии, и вышла замуж за Скоблина».

 

Свадьбу отпраздновали в июне 1923 года в Галлиполе. Посаженным отцом был генерал Кутепов.

Ближе к Рождеству того же года остатки Корниловской дивизии перебираются в Болгарию. Проходит время. Плевицкая поет только для небольшой аудитории русских офицеров и солдат, переквалифицировавшихся в рабочих. Однако она по-прежнему много внимания уделяет своим нарядам.

«Моя невестка привезла из России красивые украшения», — рассказал мне Сергей Скоблин, самый младший брат Николая, которого я разыскала в Париже.

«Я помню ее серьги с крупными изумрудами, роскошные кольца и усыпанную бриллиантами брошь в форме двуглавого орла. Она привезла их затем и во Францию».

 

С зимы 1922 года «Курский соловей» убеждает Скоблина немного пренебречь своими обязанностями командующего призрачной дивизией и посвятить себя организации «настоящих» концертов. Она хочет вновь обрести свою прежнюю публику, разбросанную теперь по всему миру. Пара концертирует в Варшаве, Белграде, Брюсселе, Париже, Ницце и Берлине. На каждом концерте их ждет полный зал и оглушительный успех.

 

«Она зарабатывала за границей меньше денег, чем в России, — рассказывает ее шурин Сергей Скоблин, — но умела находить щедрых друзей, по большей части евреев, таких как Тараканович, с которым я познакомился у нее в Варшаве, и которого в результате поляки разоблачили: он оказался советским шпионом».

 

В Берлине Скоблины знакомятся с богатым психиатром, евреем русского происхождения Марком Эйтигоном, женатым на бывшей актрисе из Москвы. Узы дружбы, связавшие две пары, с годами становятся крепче и крепче. Отныне каждый раз, когда Скоблины оказываются в Берлине, они останавливаются в роскошной квартире Эйтингонов, в доме номер 4 по Рауштрассе. В 1924 году близкий друг семьи издаст книгу воспоминаний своей подопечной, написанной «литературным негром» по рассказам «автора». Первые 3 000 экземпляров, в аккуратном кожаном переплете красного цвета, будут подарены Плевицкой на Рождество с высокопарной дарственной надписью:

 

«В блестящей одежде, с глубочайшими уверениями в нашей дружбе, любви и признательности, мы вверяем в Ваши творческие руки, дорогая Надежда Васильевна, Ваше волшебное произведение.

Ваши М. и М. Эйтингоны»

 

Тринадцатью годами позже, на следующий день после похищения генерала Миллера, Плевицкая, подозреваемая в получении денег от Советов, так объяснит комиссару Рош источник своих доходов:

 

«Когда у меня не было ни копейки, один из моих друзей, доктор Эйтингон, который в настоящее время находится в Палестине, присылал нам деньги».

 

Во время процесса Мсье Рибе, адвокат истцов, громко возмущался:

 

«У Плевицкой, господа, весьма плодовитое воображение: мужчина, ученый, старый друг, психиатр, доктор Эйтингон, который живет в Иерусалиме, человек, с которым, по ее словам, у нее не было любовной связи, часто приходил ей на помощь; он считал свою подопечную святой иконой и одевал ее «с ног до головы», а также время от времени помогал ей небольшими суммами.

Обвиняемая уже сказала, что доктор Эйтингон является достойнейшим человеком. Он сын и племянник Эйтингонов, устроившихся в Лондоне и Лейпциге, и я имею полное право сказать, что основное занятие его дяди и отца состоит в продаже Советам «конфискованных» мехов, и знаете, господа, я употребляю это советское слово исключительно как эвфемизм. Они разбогатели? Так это естественно: их выгода тем более заметна, что меха для них ничего не стоили. Итак, у меня есть полное право сказать о докторе Эйтингоне, что если уж и нет явных доказательств того, что он является советским агентом, то уж происхождение его денег явно порочное».

 

Этот доктор уехал из Парижа накануне похищения генерала Миллера; истинные причины щедрости по отношению к Плевицкой этого последователя Фрейда, этого друга принцессы Марии Бонапарт, бежавшего в Палестину и находящегося вне досягаемости, так и останутся покрытыми тайной.

 

В начале 1924 года Скоблины возвращаются в Болгарию. Командующий Корниловской дивизией резко осужден Врангелем за то, что так долго пренебрегал своим долгом перед собственными солдатами; однако с 1 мая тот, кого втихомолку начали называть «генералом Плевицким», снова сопровождает свою супругу в Берлин, Париж, затем Нью-Йорк. Впрочем, большинство эмигрантов покидают Болгарию в поисках жилья и работы в более богатых странах, особенно во Франции. Врангель, создав Русский общевоинский союз, союз бывших русских офицеров, устраивает штаб организации в Париже. Корниловская дивизия, или скорее товарищество «корниловцев», перебирается из Болгарии во Францию. Его командующий-президент тоже ищет возможность перебраться во Францию. Супруги снимают ферму в Варе, но там они проживут недолго, поскольку певицу ждет новое турне в Соединенные Штаты. В январе 1926 чета возвращается в Нью-Йорк, где ее восторженно принимает колония белых эмигрантов, но в октябре того же года разражается «скандал». Снят огромный зал; ежедневная нью-йоркская газета «Новое русское слово» советует своим читателям заранее позаботиться о местах на концерт «знаменитой отечественной певицы»; «Русский голос», советская газета, ведет себя так же, объявляя Плевицкую «певицей рабочих и крестьян». Белогвардейская газета возмущена, на первую страницу вынесен заголовок: «Глупость или Предательство»? Плевицкая ответила на резкую критику следующим образом:

 

«Я артистка. Я вне политики: я пою для всех».

 

Это извинение еще сходило для нее, но не для ее мужа-импресарио, русского белого генерала Скоблина! Американские эмигранты всегда будут его недолюбливать.

В своей книге, опубликованной в СССР в 1970 году («Записки старого Москвича») Илья Шнейдер, один из бывших импресарио певицы, вспоминал об этом периоде жизни Плевицкой, о том, как это выглядело из Москвы:

 

«Ее неудержимо тянуло на родную землю, она мечтала только об одном – снова увидеть родину. Она засыпала письмами Афанасьева (другого импресарио), присягая на верность. Афанасьев напрасно просил встречи у Дзержинского, начальника ГПУ, от которого зависело это разрешение. Однажды его приняли. Он принес аккуратно сложенное последнее исповедание Плевицкой. Дзержинский, как рассказывал мне Афанасьев, сидел за своим столом спиной к окну, в шинели, накинутой на плечи. Податель прошения приблизился, держа в руках свернутую бумагу. Начальник ГПУ знал о поводе встречи, он протянул руку:

— Давайте!

Он развернул прошение, быстро пробежал его глазами, обмакнул перо в чернила и написал несколько слов в правом верхнем углу. Промокнул чернила и протянул свернувшийся сам собой листок Афанасьеву.

— Держите!

Пораженный быстротой решения Дзержинского, Афанасьев задом попятился к выходу, бормоча слова благодарности.

— Прочитайте, прежде чем благодарить, — бросил начальник ГПУ.

Афанасьев остановился, неловко развернул упрямую бумагу, прочел одно предложение с категорическим и окончательным отказом».

Шнейдер подводит итог:

«Дзержинский знал о том, о чем не знали мы, Афанасьев и я, о том, что мы узнали из наших газет много позже. Плевицкая, выйдя замуж за генерала Скоблина, проникла в самое сердце вражеской среды русских белых эмигрантов…»

 

<...>

 

В мае 1927 года Скоблины окончательно переезжают из Соединенных Штатов во Францию. Там их ожидают плохие вести. Генерал Врангель, глава всех обществ «бывших», возмущенный «нью-йоркским скандалом», приказом №80 от 25 июня 1927 года отзывает у Скоблина полномочия президента и командующего бывшей Корниловской дивизии, нанеся этим тяжелый удар репутации супругов, которые в растерянности уезжают в Вар. После смерти Врангеля его приемник Кутепов решает восстановить в правах своего давнего соратника по оружию. Естественно, и речи нет жить вдали от столицы. Скоблины собираются поселиться в большом пригороде на востоке Парижа, Озуар-ля-Ферьер. Они покупают в кредит дом, «расположенный в доме 345 на улице Марешаль-Петан за 82 000 франков». Фактически с учетом процентов сумма возросла до 113 153 франков и 80 сантимов. Первый платеж в 5 00 франков, осуществленный 31 мая 1930 года, позволил им въехать в следующем месяце. Они соглашаются платить 800 франков в месяц до окончательного погашения долга. В течение двух лет они регулярно выплачивают долг, а потом показывают свою необязательность. В 1935 году будет внесено только 3 ежемесячных платежа, в 1936 – 5, в 1937 – 4. (Доклад экспертного бухгалтера А.Феврье).

Так генерал и генеральша Скоблины, несмотря на долги, становятся собственниками дома под Парижем; у них также есть машина. Подавляющее большинство эмигрантов могут только мечтать о подобной роскоши. Пара часто выезжает из Озуара. В Париже, в провинции, в Брюсселе, в Берлине и Лондоне, или же в балтийских странах, куда они ездят особенно часто, русские принимают их с восторгом, устраивают им овацию. Генеральша дает концерты, генерал следит за доходами и за связями небольших обществ своих бывших подчиненных, разбросанных по разным странам, под эгидой парижского общества. Поговаривают, что Скоблин также активно занимается отправкой в Советский Союз тайных агентов, которые должны готовить крах режима.

Понемногу те из эмигрантов, которые смогли увезти с родины не только землю на подошвах своих ботинок, сталкиваются с необходимостью продавать свое серебро, иконы, драгоценности, чтобы выжить. Тяжелый физический труд едва позволяет сводить концы с концами, воспитывать детей. Для большинства из них цены на концерт Плевицкой становятся недоступными. Генералу и его супруге завидуют уже открыто, не пошевелив ни одним из своих десяти – или двадцати – пальцев, они могут позволить себе путешествия, вкусную еду, удобные номера в гостиницах. Однако пару по-прежнему уважают, даже если уже и не обожают.

Если во время своих разъездов они живут на широкую ногу, то в Озуар-ля-Феррьер экономят на всем. В 1936 году Плевицкая решает «пригласить» к себе свою невестку Тамару, которая старше Николая на десять месяцев, ее мужа, полковника Воробьева, и их двоих детей. За еду и проживание они должны будут «смотреть за домом».

 

«Мы жили долгие месяцы в Озуар-ля-Феррье, — рассказал мне полковник Воробьев, с которым я познакомилась в Курбевуа. — У меня сохранились самые плохие воспоминания. Плевицкая – Надя – держала своего мужа под каблуком, с нами же обращалась как со слугами. У них был сад, собаки и кошки. В доме не было денег, питались одними кашами. Скоблины часто уезжали на машине на два-три дня в Париж. Они останавливались в гостинице на улице Виктора Гюго. Плевицкая, казалось, жила на широкую ногу, хотя в последнее время концерты не приносили ей ничего, но дома было нечего есть. Николай говорил, что надо экономить, но у меня не было впечатления, что он стеснен в средствах.

Однажды у нас вышла ссора, и мы уехали в Париж. Это было, кажется, в июне 1937. Я нашел работу: ночным сторожем и пожарником на стоянке у порт де Терн. Все вчетвером мы поселились в гостиничном номере Иль де ля Жатт. Но нам было лучше там. И мы перестали ездить к Плевицкой».

 

Сергей Скоблин, младший брат генерала, тоже какое-то время жил в Озуар-ля-Феррьер. Он рассказывал мне:

 

«Николай мечтал видеть всю свою семью, всех своих родных рядом с собой, но его жена все время пыталась рассорить нас».

 

Другой брат генерала Скоблина, Феодосий, заявил комиссару Пон 25 сентября 1937 года:

 

«Когда мой брат купил дом в Озуаре, я поначалу жил у него. Я был слугой своей невестки. Около сентября 1934 я переехал из Озуара в Париж. У меня произошла семейная ссора с Плевицкой. Своего брата я видел лишь изредка».

 

Полковнику Воробьеву, шурину Николая Скоблина, старику с седыми волосами и ясными голубыми глазами, я задала вопрос:

 

«По Вашим словам, Плевицкая плохо обращалась с Вами и другими членами семьи. Но со своим мужем она была другой?

— Она держала его под каблуком, как я уже сказал Вам. Он подчинялся ей во всем.

— Как Вам кажется, она его любила?

— Она любила только себя.

— Что думала об этом Ваша жена?

— Тамара удивлялась, что ее брат женился на этой певице, и что он все-таки смог стать генералом. Жена часто называла его дураком. Считала его не слишком умным человеком».

 

Элен Фурнье, старшая дочь Тамары, которая в 1937 году была еще подростком, однако, сохранила о Скоблиных совсем другие воспоминания. Сейчас она живет недалеко от Перпиньяна, откуда написала мне:

 

«Я помню дядю с тетей со своих трех или четырех лет. Я ходила в детский сад в Софии. Каждый раз, когда они приезжали в этот город, я ни на минуту не расставалась с ними. Они жили в гостинице. Я спала со своей тетей, а дядя спал на маленьком диване. Он обожал меня, всегда звал «своей малышкой». Потом, когда мы переехали на юг Франции, они тоже жили там, и все повторилось: дядя спал на диване, а я – с тетей.

В Озуаре она и шага не могла ступить без мужа или без меня. Она не знала ни слова по-французски, а после аварии часто страдала от головных болей.

С другой стороны она была артисткой, артисткой до кончиков ногтей, жила сердцем и голосом. Она воплощала собой весь русский народ. Она была «госпожой Генеральшей» и целиком соответствовала своему чину. Она навсегда останется в памяти благодаря своему достоинству и величию, тогда как другие будут забыты навсегда. Моя любовь отдана ей навеки!».

 

Элен Фурнье добавляет:

 

«Я помню одно утро в Озуаре. Она спустилась, была молчалива и бледна. Мы завтракали. Она сказала: «Мне приснился странный сон. Я была в тюрьме, я там умерла, и мое тело бросили под стены этой тюрьмы».

 

Через несколько недель после этого «странного сна» генеральша Скоблина была отправлена в женскую тюрьму в Пти-Рокетт.

 

 

Перевод с французского Ирины Зверевой


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!