Свободен в искренности - искренен в свободе/Письмо А.Плещеева Сергею Лифарю

Мы предлагаем вашему вниманию письмо, адресованное известному танцовщику Сергею Лифарю. Письмо это написано Александром Алексеевичем Плещеевым (1858-1944) — известным русским журналистом, драматургом, критиком, историком балета. Сын известного поэта А.Н.Плещеева, Александр Алексеевич некоторое время был артистом Малого, а затем Александринского театра, сотрудничал с московскими и петербургскими периодическими изданиями. В 1884-1885 гг. Плещеев редактировал журнал «Театральный мирок», в 1904-1905-м - «Петербургский дневник театрала». Александру Алексеевичу Плещееву принадлежит публикация первого очерка по истории петербургского балета 18-19 в.в. А еще он писал пьесы, которые ставились во многих театрах России; лучшей считается его комедия о жизни актеров «В своей роли».

В 1919 году Плещеев эмигрировал за границу, свои дни он закончил в Париже, где вышло несколько его книг, в том числе и книга о Сергее Лифаре, которая начинается публикуемым нами письмом. Оно привлекло нас своей любовью к русскому балету, своей эмоциональной силой и неистребимой привязанностью к родной России...

Дорогой друг,

Мне не раз случалось беседовать с Вами о балете, в частности о русском балете, и вообще по волнующим нас вопросам хореографии...

И всегда есть многое, о чем хочется говорить еще и еще...

Моя дружба с Русским Балетом длится более полувека. Я ни разу не нарушал ее. Я написал его историю, был его присяжным критиком и помещал множество статей и монографий об артистах во многих периодических изданиях.

Дружба и уважение, которые дарили мне артисты, были для меня высшей наградой за мои труды в области хореографии.

Все мною написанное о балете продиктовано моей любовью к нему и к его служителям. Я никогда не поучал последних, а оставался их доброжелателем и собеседником. Вообще, я всегда был врагом безапелляционной критики, часто легкомысленно и неосторожно задевающей самолюбиe людей, душу свою положивших на служение искусству.

Да, о Русском Балете мы с Вами говорили не раз. Его художественные достижения драгоценны.

Так и теперь: безграничная любовь моя к балету вообще, и Русскому Балету в частности, властно диктует мне, старейшему балетному критику, эти строки Вам, такому новому, такому самобытному представителю возрожденного Русского Балета.

***

У Русского Балета за рубежом было три больших горя: заболел и вынужден был оставить сцену Нижинский, скончался Сергей Дягилев, умерла Анна Павлова.

Пережитые удары вызывали опасения за будущее нашего искусства.

Да и как было не сомневаться, когда второго Нижинского не появлялось на сцене. Заместителя Дягилева не было, да и теперь еще часто на этот пост претендуют люди, чуждые искусству. У Дягилева было художественное, а не коммерческое предприятие. Хотя и были в этом роде опыты, показывавшие, как еще высоко творчество его сотрудников; не хватало только той общей идеи, того общего руководительства делом, тех поисков неведомых путей, которые озаряли бы новую работу. Словом, не было Дягилева. Без него как будто только повторяли созданное им, а не шли дальше. Например, Мясин показывал чудные хореографические картины и пейзажи, но эти дорогие медальоны на фоне нового как будто были нам знакомы.

Я вовсе не был слепым, пламенным почитателем Дягилева и всех его опытов и мыслей в искусстве, но чем дальше я удаляюсь от него, тем более убеждаюсь, какой огромный был у него кругозор, как рвалась ввысь его творческая душа...

Слава Анны Павловой и до сих пор остается ее нераздельной славой...

Все, решительно все прекрасное нашего прежнего балета можно определить так: это Анна Павлова!

Ее благороднейшее, высокое поэтическое творчество, творчество, которое я бы назвал заключительным аккордом Русского Балета начала ХХ века, было вершиной всей коллективной созидательной работы русской школы.

Смерть Анны Павловой мне представляется каким-то мрачным символом. Артистку словно охватило мучительное предчувствие, что новых путей ее гениального искусства она более не видит, что последнее слово ею сказано и больше ей сказать нечего.

Павлова исчезла...

Но не развеялись еще струи дыма, вылетавшего из крематория, когда догорал прах великой артистки, как начался необычайный, пышный расцвет другого самобытного, оригинального и могучего таланта, словно пришедшего утешить нас в постигшем гоpе...

Это были Вы, Лифарь.

Мы давно знали Вас и помнили молнии Вашего дарования, вспыхивавшие то тут, то там. По какому-то точно волшебному совпадению, в силу какой-то незримой, неуловимой преемственности именно после утраты Анны Павловой Ваше искусство достигло своего апогея.

Вы родственны с Анной Павловой по силе и мощи своих, правда, не совсем тождественных дарований. Но и Вы, как и она, воспитаны на одних и тех же традициях и являетесь прямыми наследниками одной и той же славной театральной семьи великого народа.

Но даже образцовая хореографическая школа и созданный ею балет, о которых я только что говорил, не в силах были бы подарить нам Павлову и Лифаря без личной их несравненной одаренности.

У Павловой и у Вас свои пути и сокровенные тайны творчества, которыми Вы побеждаете непобедимое и недоступное другим.

То же самое я должен сказать о нашем Федоре Шаляпине.

У всех у вас свои собственные пути, своя власть владеть чувствами, сердцами и умами людей.

Для примера назову: «Мефистофель» Шаляпина, «Умирающий лебедь» Павловой и «Икар» Лифаря.

Какие разные образы и какие одинаковые в своем величии...

Ваша творческая деятельность, как современного хореографа, внушает мне глубочайшее уважение к ней. Все Ваши достижения прекрасны. Ваше творчество свободно в своей искренности и искренне в своей свободе.

Если мы оглянемся лет на пять назад, то невольно вспомним восторженные уже тогда гимны критики Вашим исполнениям и иногда не то условные, не то снисходительные отзывы о Лифаре, как о хореографе — творце балетов.

Да, думаю, что и Вы сами, со свойственной каждому истинному большому художнику скромностью, под впечатлением колебаний и нерешительности критики, задумывались иногда над причинами ее холодности.
Но, благодаря Богу, Вы не теряли веры в самого себя. Вы не из числа тех, кто полон гордости и самомнения. Вы не могли не страдать, не могли не переживать в душе малейших неудач, идя к победе. На пути Вашего вдохновения было, не сомневаюсь, много радостей и много слез.

Вы неуклонно шли по своему пути и что же ? — теперь артист Лифарь и Лифарь балетмейстер властвуют под куполом Парижской Оперы.

Встречаются еще ценители искусства, которые считают Вас по свойственной близорукости модернистом. Честь Вам и слава, что Вы, дорогой друг, именно никогда не отгораживались ни от каких течений в своем искусстве, оставаясь всегда нейтральным.

Вы не делаете разницы между старым и новым, между академией романтического искусства и новыми веяниями.

Вы гонитесь за вечным, не считаясь с его возрастом...

И в этом Ваша сила, как руководителя балета. Вы создаете свое, но также умеете ценить сокровища прошлого, стараясь всегда показать их на сцене в лучшей оправе, в лучшей раме.

Я не верю в «революции» в искусстве. Не было бы старого, не будет и нового. Не разрушая старое, а делая его опорой для нового, питаясь его достижениями, претворяя их, преображая их, идет вперед искусство, и нет в нем врагов и противников, а все братья, рыцари одного и того же ордена, служители одной и той же Истины — служители вечного.

И Вы, Лифарь, это поняли.

Публика повсюду одинакова и всегда консервативна. Ни одна смена направлений в области искусства не принимается ею равнодушно.

Я сам, восхищавшийся старым русским классическим балетом, не мог быстро примириться с грядущими новшествами. Петипа был так велик в моих глазах как поэт классик, что сменявшие его руководители балета вызывали во мне чувство протеста. И даже М.Фокин не увлекал меня своими удивительными иллюстрациями музыкальных шедевров. Петипа оставался в моих глазах недосягаемым...

Но мне не нужно было особенно много времени, чтобы раскаяться в своем консерватизме, превратиться в пламенного адепта нового балетмейстера и сознаться в этом публично на страницах прессы.

Да не только новые мастера балета публикой встречались недоброжелательно, но даже старая декоративная живопись, напоминавшая олеографии с конфетных коробок, была ближе сердцу и глазу, чем работы выдающихся художников-декораторов.

Одержанная Вами, дорогой друг, победа была едва ли не самой быстрой по сравнению с прошлыми победами созидателей обновления в художественном стане.

Как исполнитель, как танцовщик, Вы подтверждаете идеалы и мысли балетмейстера Лифаря... подтверждаете их поразительными образцами Вашего творчества, полного гармонического совершенства.

«Голубая птица» (Дивертисмент из «Спящей Красавицы»), «Прометей», «Жизель», «Лебединое Озеро», «Спектр Розы», «Фавн», «Обнаженный Король», «Александр Великий», «Икар», «Давид», «Прогулка по Риму», «Салат», «Дафнис» «Oriane et le Prince d'Amour» и проч., и проч.

Альбом гениальных созданий..

Не могу также умолчать и о тех, кто сравнивали Вас с Нижинским.

Нижинский гениальный танцовщик, чаровавший стильностью, благородством, пластичностью и легкостью... Нижинский был прекрасным исполнителем замыслов балетмейстера (главным образом, Фокина). Танцы Нижинского всегда властвовали в зрительном зале и удивляли его, но искание своего собственного слова в искусстве у него не увенчалось удачей.

Вы же даже в каждый пустяк, в каждое пластическое стихотворение вносите свое личное «Я».

Если бы Вы, дорогой друг, не были большим человеком, славным артистом, Вами бы интересовались менее и ни с кем бы Вас не сравнивали.

* * *

Возражу еще нескольким, правда, очень редким голосам, доносившимся до меня, что Лифарь в действительности не принадлежит к Русскому Балету и не прошел его школы, что он только будучи мальчиком занимался недолго в Киеве с Нижинским, и затем его учителем был итальянец Энрико Чекетти, и только много лет спустя — Николай Легат.

Вас как будто оспаривают у Русского Балета. Это очень лестно. Помните спор семи городов о рождении Гомера?

Чекетти приехал в Poccию еще молодым танцовщиком, поразившим всех своей акробатической техникой, незнакомой дотоле русскому искусству. Во время своих скитаний по частным петербургским сценам, он приглядывался к деятельности Петипа, любовался его эстетическим искусством и оценил Русский Балет. Когда Чекетти пригласили на сцену Императорских театров, где он через несколько лет достиг звания второго балетмейстера, он сделался ближайшим сотрудником самого Петипа, Чекетти совершенно изменился и как танцовщик, и как балетмейстер, так сильно было влияние на него нашей русской школы.

Оставаясь до старости лет на Петербургской сцене, Чекетти совсем сроднился с нею, слился, сказал бы я, воспринял ее идеалы. Мало того, он сделался преподавателем Театрального Училища в Петербурге, и целый ряд известнейших танцовщиц и танцовщиков обязаны ему своими успехами. Его считали одним из лучших преподавателей танцев.

На склоне лет Чекетти сделался ближайшим сотрудником Дягилева и воспитывал для него кадры молодых артистов.

Вы, дорогой друг, со свойственной Вам природной культурностью, восприняли от своего «русского» учителя все, что он мог Вам дать.

Не забудем еще, что все окружение Дягилева, все ядро его артистических сил — было русское. Наконец, Вашим крестным отцом в искусстве был сам Сергей Дягилев, всем существом неизменный пропагандист русского искусства за границей.

Великими созидателями Русского Балета во второй половине прошлого века были большей частью иностранцы, в особенности французы, кончая Мариусом Петипа.

Их гениальные ученики (Павлова, Нижинский) с лихвою отблагодарили Францию, украшая своими именами Парижскую сцену.

* * *

Лифарь, я чувствую, я ясно себе представляю, как сложна и трудна Ваша работа современного танцовщика и хореографа.

Отчего?

От оригинальности и сложности ритмов современной музыки, иллюстрировать которую танцами, пластикой представляется далеко не для всех легким. Современную музыку балетмейстер и танцовщики или танцовщицы иной раз должны долго расшифровывать. Это не те милые, всем нам памятные ласкающие мелодии старой музыки. Современный творец музыки, кроме того, куда требовательнее и суровее по отношению к хореографии. Он не подчиняется ей, а настаивает на абсолютном подчинении себе.

Попробовал бы теперь балетмейстер попросить композитора переделать что-нибудь в угоду требованию танца: изменить или сократить или добавить что-нибудь в партитуре. Это может повести к нежелательным пререканиям и даже к отмене постановки.

Наш Чайковский, пользовавшийся всемирной славой, написал музыку для нескольких балетов, и он сам мне рассказывал, что на репетициях «Спящей Красавицы» он несколько раз шел навстречу Mapиycy Петипа, просившему сокращений или дополнений, чего требовали вариации или коды. «Надо считаться и с дыханием и с силами исполнителей, убеждал меня Петипа. Как же было не исполнить желаний такого величайшего мастера балета», — пояснял Чайковский.

Благодаря Вашей исключительной музыкальности, Вы, Лифарь, умудряетесь находить гармоническое общее с современной музыкой.

Позы Вашего сценического ваяния так совершенны по красоте и законченности, что представляются на фотографических снимках бронзовыми памятниками славных мастеров («Обнаженный Король» и др.).

Балетную музыку в старину, не говоря уже о совсем отдаленных временах, называли «дансантной», т. е. такой, под которую могли подтанцовывать наши бабушки и дедушки, сидевшие в зрительном зале.

Поставщиками старой «дансантной» музыки в Русском Балете 60-70-х годов прошлого столетия были два композитора — Минкус и Пуни, состоявшие на жаловании у Дирекции Императорских театров, которые и обязаны были сочинять музыку к балетам по приказанию начальства. Так это продолжалось десятилетия. Минкус и Пуни даже не сочиняли специальной музыки, а заимствовали ее и набирали из чужих музыкальных произведений. Было весело и дансантно. Изредка, когда ставили иностранные балеты, примерно «Сильвию», «Коппелию» и пр., мы слушали специально написанную для них красивую музыку.

Эволюция музыки в Русском Балете началась в восьмидесятых годах, когда за это взялись Чайковский, Глазунов и др.

Не говорю про оперу, где балет ставился под музыку серьезных композиторов. Эпоха дальнейшего расцвета началась при М.Фокине, который использовал для своих постановок произведения Шопена, Шумана и др. и так чудесно и гармонично слился с великими произведениями в полном красоты и силы аккорде.

По-моему, в балете теперь существуют два пути: от музыки к танцу и от танца к музыке.

1). Использование музыки великих мастеров, что является ее иллюстрацией и дополнением и

2). тот путь, который нашли Вы, т. е. танец, диктующий свои ритмы и музыкальный формы.

Оба пути есть составная часть одного целого, звенья одной и той же цепи вечно прекрасного в искусстве.

Продуктивность Вашей художественной деятельности, помимо громадной работы в Опере, меня удивляет. Вы выступаете очень часто в благотворительных вечерах и концертах, устраиваете сами спектакли, демонстрируете хореографическое искусство на лекциях и беседах, гастролируете во Франции и разных государствах. То и дело читаешь, что Вы были в Лондоне, Риме, в Америке и т. д. Помимо всего этого, Вы сумели уделить время и совершили буквально подвиг — почтив устройством блестящей выставки 100-летие со дня кончины Пушкина (1837), выставки, которая в сердцах Ваших соотечественников вызвала единодушную, глубочайшую Вам благодарность и восторг, объединив в этом хоре все партии, все классы, представителей всех народностей России.

Такая выставка в память поэта вызвала бы одинаковый восторг и в Петербурге, и в Москве. Вы напечатали роскошно изданный каталог этой выставки, перепечатали первое издание «Евгения Онегина», издали собрание неопубликованных писем Пушкина, ряд брошюр о поэте, несколько его портретов и проч.

Ваше Пушкинианство — это чудо в условиях нашей жизни в изгнании, это незабываемая Ваша заслуга перед нашей общественностью, удостоившей Вас поднесением медали с портретом Пушкина, и перед иностранцами, начиная с французских ученых и писателей во главе с Полем Валери и Кокто, горячо приветствовавших вместе с нами Пушкинские дни в Париже.

Нам всем известно, каких трудов, забот и неприятностей стоил Вам этот национальный праздник.

Красивую страницу в историю русской культуры за рубежом вписали Вы.

За мою долголетнюю жизнь я впервые встретил в лице Вас, знаменитого балетного артиста — пламенного Пушкинианца... Встреча, дорогой друг, для меня совсем неожиданная...

Не верилось в успех Вашей выставки, но Ваша любовь к России, к Вашей родине победила все преграды и восторжествовала.

Надо знать Вас лично, чтобы иметь понятие о той Вашей скромности и простоте, с которыми Вы шли навстречу ко всем обращавшимся к Вам лицам с вопросами и за разъяснениями по поводу экспонатов. Как предупредительно Вы сами старались давать объяснения, оставаясь всегда незамеченным и как будто в тени.

* * *

Позвольте, дорогой друг, закончить мое письмо к Вам пожеланием скорейшего осуществления Вашей еще неизвестной многим счастливой мысли о необходимости создания в Париже для балета своего собственного театра — своей самостоятельной Национальной Академии.

Вам, Лифарь, как величайшему хореографическому артисту-художнику нашего времени надлежит стать во главе этой Академии.

Вы молоды и трудно предугадать, какие достижения суждены Вам в дальнейшей Вашей деятельности, какие гениальные мысли на этих путях еще окрылят Вас, какими неизвестными дорогами Вы поведете любимое искусство...

Но твердо верю, что Вы всегда останетесь верны себе, и в этом вижу залог Вашего успеха.

Я протягиваю Вам руку через полстолетие, нас разделяющее, и повторяю Вам:

Лифарь, Вы — новый, не зачеркнувший старого, сделавший его исходной точкой для Ваших славных достижений, и от этого оно получило особую красоту, которая светит нам, окутанная туманным покрывалом Прошлого.

Фотогалерея

Комментарии