Василий Бетаки: моя затянувшаяся командировка

Василий Бетаки: моя затянувшаяся командировка

 

Василий Бетаки родился в 1930 г. в Ростове-на-Дону, в семье художника-футуриста Павла Бетаки. С 1931 года жил в Ленинграде, учился на Восточном факультете ЛГУ. Работал режиссером, инструктором верховой езды, методистом Павловского дворца-музея. Как поэт дебютировал в 1956-м, через пять лет заочно закончил Литературный институт (семинар П.Антокольского и Т.Гнедич), в 1965г. выпустил книжку стихов, в 1972-м ― вступил в СП СССР. В 1973 году эмигрировал во Францию, работал на Радио «Свобода», в журнале «Континент», издал 11 книг. С 1989-го публикуется в России ― выпустил несколько книг собственных стихов и переводов. Живет в Париже.

 

 

― Я периодически читаю Ваши новые стихи. Не переставая удивляться ― в таком степенном возрасте сохранять поэтическое горение мало кому удавалось (разве что Гёте, Уитмен приходят на память, Пастернак). Вам вообще знакомы понятия: творческий кризис, простой?

― Нет, таких громких слов я как-то не понимаю. Какой кризис? В чем он выражается? Ну бывает, что не пишется, ведь нельзя же ежедневно по стиху... но переводить тогда можно, если никаких своих строчек не шевелится... Я же еще и мемуары написал недавно, и книгу о Париже «В поисках деревянного слона» (того самого, в коем

Гюго своего Гавроша поселил). Не успеваю порой работать. А еще и попутешествовать надо... Это ведь тоже ― за стихами, как за грибами...

― В парижах раньше как оказывались? Одни уезжали ― поклевать и почирикать, другие ― покусывать СССР на безопасном расстоянии, третьи ― сохранить творческую потенцию и забыть про цензуру, четвертые ― по семейным обстоятельствам, сохраняя себя и детей... А Ваш случай?

― Я уехал из самого что ни на есть ЛЕНИНг..Ада, из СССР, в мерзкий период, то есть с немалым риском, что не выпустят, да и запретят печататься, если не посадят, ― в 1973 году. Как Вы выразились, уехал, чтобы «покусывать на безопасном расстоянии», а точней потому, что продолжать свою подпольную работу по организации распространения запрещенных в СССР книг уже становилсь сложней и сложней. Я занимался этой преступной деятельностью с 1958 года и до 1972-го. Одним горжусь: не попался. Естественно, на Западе не печатался. И вообще подпольщики с открытыми диссидентами старались не общаться. Опасно было бы для тех и других. Ну и сохранить, как Вы сказали, «творческую» ― чего там? Да, просто печататься можно стало на Западе. Посмотрите у меня в кратких биографиях (хоть на сайте моем, хоть в путеводителе по Франции ― весь список опубликованного). 20 лет проработал на радио Свобода и 18 в журнале «Континент». А в т.н. «новой России» я впервые побывал в 1989 году по приглашению Союза писателей. Свой первый вечер я в шутку назвал «затянувшейся на 18 лет творческой командировкой». И вправду, все написанное во Франции с тех пор в России издано.

― Проблема языковой среды ― она существует? Вам во Франции потребовалось какое-то время на адаптацию? Или Вы ничего особого в себе не ощутили: просто картинка за окном изменилась?

― Проблема языковой среды... Да, я приехал с неплохим немецким, со средненьким английским (разговорной практики вовсе не было, хотя к отъезду я уже лет 15 как переводил и английскую и американскую поэзию), но вот французского ни словечка не знал. И некогда было на курсы ходить ― меня ждала работа задолго до того, как я сюда приехал... Так что французский взял с улицы и из книжек. А насчет картинки за окном ― ну как же так! Я ведь был некогда методистом экскурсионной работы в Павловском дворце-музее и даже писал там научную работу (пособие для экскурсоводов ― «Сравнительная планировка некоторых европейских столиц»). Так что картинки знакомые были, только я их в реальности лишь в 1973 году увидал: и Вену (10 дней) и Рим (почти полгода), ну и Париж, где живу уже 36 лет. А адаптация? Несложно, если не считать, что заговорил я сносно года через два-три: неспособен к языкам, особенно разговорным. Книжные еще полбеды...

― Ваши мемуары ― о своей поэтической юности, питерской жизни в 50-80-е годы. Чьи имена мы, то бишь читатели, там обнаружим?

― Все, о чем Вы говорите, и многое иное, все в мемуарах есть. Очень многие люди там мелькают. Главные ― это Павел Антокольский, Татьяна Григорьевна Гнедич, Маргарита Степановна Довлатова (тетушка Сергея, которая вела у нас в Питере после войны знаменитое литобъединение), директор Павловского музея А.И.Зеленова. В мемуарах есть и мои разнообразные приключения, и просто время, просто жизнь: Сальские степи и Беломорье, и Питер, и особенно моя работа в Павловском дворце-музее...

Вся третья часть ― это Париж... Из первых эмигрантов 1920-х годов описаны поэт и мемуарист Ирина Одоевцева, историк искусства Владимир Вейдле, а из «моей» эмиграции ― Синявские, Галич, Максимов, Некрасов, Шагинян, Делоне... Вообще вся моя жизнь там описана ― с 1930 по 2000 год (все уложилось страниц в 250). Там много фотографий, в том числе и семейных, начиная от деда, ― некоторые фото сделаны еще в XIX веке. Мемуары, в общем, от моего рождения, точнее ― о предках, что несколько небанально и авантюрно: история рода от екатерининского пирата-грека и до меня (так сказать, «пирата пера»), это ― со стороны отца, и о еврейско-эфиопском семействе ― со стороны матери. И обо всей жизни вообще, и главное ― обо всех моих профессиях, и более всего обо всех (какие не забыл) «моих романах и ромашках»... Название мемуаров ведь не зря «Снова Казанова» (пока они напечатаны в шести номерах франкфуртского журнала «Мосты», есть на моем сайте).

― Известно, что у Вас русская жена...

― C Леной мы сошлись и поженились 20 лет тому назад. Она ― дочь моих очень старинных друзей, я ее знал еще в ее детские годы.

А все что было (и кто) до Лены ― так то, опять же, в мемуарах.

― Судьба эмигранта ― это в общем-то два варианта: ассимилироваться в новой культуре, «офранцузиться», или жить русской колонией, сохраняя свой круг общения и родной язык. Ваш отъезд пришелся на т.н. «третью волну», когда в Париже осела большая группа русской интеллигенции. Насколько тесно Вы с ними соприкасались, учитывая, что и в этой среде были серьезные разногласия ― как идеологические, так и творческие?

― Как Вы сказали, вся «группа» в 1973 году состояла из двух семей ― семья Синявских и моя прежняя. Все иные приехали позднее на год-два. И вовсе никакой «колонии»... Да, общались, спорили... С Синявскими, с Максимовым, с которым я 20 лет проработал в «Континенте», с Эткиндом ― близким мне еще по Питеру человеком и одним из моих учителей. Это еще и добрый десяток людей в разных странах... По поводу разногласий ― они меня почти миновали (или я их?).

Насчет ассимиляции или наборот ― не могу сказать точно, не у всех было так. Чаще ― есть середина, обе крайности эти ― не обо мне. Есть общение и с русскими, и с французами, но с французами меньше: времени на них, к сожалению, не хватает, если по-честному говорить. Работать ведь надо, а не только общаться!

― Раньше в эмиграции исчезали, как в «черной дыре» ― с концами. Сегодня, когда Европа отменяет границы, и русские граждане постепенно ощутили, что тот же Рим, Париж или Лондон ― ничуть не дальше Красноярска или Читы. Нынче Вы недостатка в общении с коллегами-литераторами не ощущаете? Кого среди них больше, французов или соотечественников?

― О парижских литераторах французах не знаю ничего, да и не общаюсь с ними. Только с профессорами-славистами ― М.Окутюрье, бывшим питерцем Мих.Мейлахом и др. Из русских литераторов бывает изредка мой старинный друг Александр Кушнер, приезжает Михаил Яснов. А так больше общение по электронной почте ― и с историком Я.Гординым, и с эссеистом С.Лурье, с критиком А.Арьевым...

― Сейчас Вы опять на чемоданах ― собираетесь в Барселону. По делам или за новыми впечатлениями? ― «за стихами, как за грибами»?

― Как за грибами... Только для стихов не бывает сезона, они вас треплют в любое время дня и ночи! Как разбойники из-за угла выскакивают и требуют: ну, а теперь работай! Ну и вот, в заключение нашей беседы я предлагаю Вам самое новое свое стихотворение. Не потому, что считаю его лучшим, этого знать автору никогда не дано, а просто потому, что написано всего несколько дней тому назад.

 

Ад вороний

 

Среди небоскребов и дождь сильней ―

Уж не сама ль высота намокла?

Все вертикальней и все длинней

 

Над стеклами стекла , и только стекла,

Сужаются стены с двух сторон:

И сквозь провода, сквозь черные коконы

 

Город не выпускает ворон.

Внизу отражается шум машинный

Все вертикальней серый бетон:

 

И сколько крыльями не маши тут

Никак в открытое небо не вырваться!

Или черный наряд так халтурно пошит,

 

Что воронам кажется ― они выродки?!

Еще хоть один этаж бы , ― но стоп:

Стены опять как будто чуть выросли,

 

И тросы вроде парашютных строп...

Но, ведь не крылья у них ослабели,

Тянется ввысь как гриб небоскреб...

 

Еще чуть взлетели, еле-еле,

Ну где там прекрасная пустота?

Стены, сужаясь кверху, обсели...

 

И силы в крыльях уже нехвата...

 

2 марта 2009 г.

 


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская