Берлин. Курфюрстендамм...

В предрождественские декабрьские дни в Берлине проходил Петербургский театральный сезон, ставший подлинным событием в отношениях России и Германии, ценным вкладом в культурные взаимоотношения. Это – на уровне большой политики: стильно и изящно сделанный буклет Петербургского театрального сезона открывается официальными приветствиями губернатора Санкт-Петербурга Валентины Матвиенко и Правящего Бургомистра Берлина Клауса Воверайта. И именно в словах господина Воверайта прозвучала такая важная, такая человеческая нота: «Берлин выражает Вам свою признательность за особый вклад в укрепление наших культурных связей… А для многих русских он стал второй Родиной».

А это уже – на уровне совсем другом, человеческом: толпы, осаждавшие театральные здания, напряженное молчание зала во время спектаклей, слезы восторга и благодарности, щедрые аплодисменты и крики: «Браво!», «Молодцы!», «Спасибо!»… Конечно, среди зрителей было немало немцев, но русские… Такое ощущение, что весь русский Берлин устремился на спектакли санкт-петербургских театров!..

Процесс обретения второй родины, о котором упомянул господин Бургомистр, начался не вчера и не позавчера, а давным-давно, когда после революции именно в Берлине оказались многие наши соотечественники.

Помните? В «Других берегах» Владимира Набокова: «… шатер углового каштана, легкое головокруженье, бедность, влюбленность, мандариновый оттенок преждевременной световой рекламы и животная тоска по еще свежей России…» Это – о Берлине 20-х годов ХХ столетия, когда приехавшие сюда наши соотечественники ощущали острую, неизбывную тоску по покинутому навсегда Отечеству, потому что о возврате для большинства из них не могло быть и речи. Они оказались здесь почти одновременно: Владимир Набоков, начавший писать под псевдонимом В.Сирин, Алексей Ремизов, Андрей Белый, Нина Петровская, известная в символистских кругах Москвы под именем Ренаты – брюсовского «огненного ангела», Юлий Айхенвальд, Борис Пильняк, Алексей Толстой… Владислав Ходасевич метко назвал тогда Берлин «мачехой русских городов», другие же именовали иначе – «третьей русской столицей».

Они смотрели на Берлин исключительно как на временное пристанище («Нет, мы не беженцы, мы выбеженцы, а сейчас сидельцы», - писал Виктор Шкловский, очень скоро не выдержавший этого «межумочного» состояния, как и Андрей Белый, как и Илья Эренбург…), как на вынужденную остановку в пути, а потому мало кто из эмигрантов той волны полюбил Берлин и оценил его в полной мере.

Тем не менее, русские литераторы облюбовали себе кафе «Ландграф» на улице Курфюрстендамм и часто собирались там, читая новые свои сочинения и… тоскуя по утерянной Родине… Здесь происходило немало горячих, непримиримых литературных диспутов, в 1922 году здесь выступал Владимир Маяковский, Борис Пастернак привез своим соотечественникам только что вышедшую в Москве книгу стихов «Сестра моя жизнь», Набоков читал здесь одну из пронзительнейших своих поэтических миниатюр:

«Мы вернемся, весна обещала,

О, мой тихий, тоскующий друг!

Поцелуем мы землю сначала,

А потом оглядимся вокруг.

Позабудем о пляске и плаче

Бесновато уродливых дней…

Мы вернемся. Все будет иначе,

Где горячий был некогда луг».

А в начале 30-х годов, когда к власти пришел Гитлер, русские потянулись из Берлина – кто куда…

Но они оставили свой незримый след, который по сей день ощущается в самом, кажется, воздухе этого города и заставляет вспоминать, вспоминать… О том, например, что события набоковской «Машеньки», одного из самых любимых моих романов, происходили в Берлине. Как и события другого романа Владимира Набокова – «Король, дама, валет». Жизнь Андрея Белого в берлинском пригороде Цоссен запечатлена Мариной Цветаевой в знаменитом мемуарном очерке. Если вспоминать, именно с Берлином связаны сюжетные линии и судьбы героев многих других произведений, составляющих «золотой запас» русской литературы…

Прошли годы, промелькнули десятилетия, прогремела над миром одна из самых страшных войн, и в самом этом слове – Берлин – для нескольких поколений русских и не только русских слышалось нечто враждебное, жестокое.

А когда рухнула стена, разделявшая на протяжении 28 лет восточный и западный Берлин, когда были произнесены немецким правительством слова раскаяния по отношению к еврейскому народу, планомерно истребляемому гитлеровской армией, сюда, в Германию, хлынула лавина жителей СССР, и теперь понятие «русский Берлин» стало естественным и даже обыденным.

Сегодня в Берлине проживает более 150 тысяч наших соотечественников: издаются русские газеты, альманахи, работают русские радио и телевидение – несколько программ, на улицах слышится русская речь… Пожалуй, ни в одной другой стране русские не ощущают себя так естественно и, вероятно, происходит это потому, что еще первая волна эмиграции (в отличие от французской, американской, китайской и других) поддерживала интенсивнейший диалог между метрополией и эмиграцией внутри данного островка русской культуры. Связь не пресекалась никогда, даже несмотря на ощущение трагической оторванности от своей земли. Но и тогда кое-кто возвращался, раскаявшись. У поздней же эмигрантской волны ощущения потери Родины не возникало – они могли почти запросто ездить домой, общаться со своими родными и близкими. Надо было просто вжиться в иную реальность, что всегда непросто, но – возможно. И потому сегодня русские чувствуют себя в Берлине достаточно комфортно. Вместе с немцами они в эти предрождественские дни заполняли праздничные базары, бегали по магазинам за подарками, радовались приближению Рождества и Нового года, который непременно должен принести что-то светлое и радостное!..

Из четырех спектаклей, составивших Петербургский театральный сезон в Берлине, три проходили в «Театре-ам-Курфюрстендамм» - «Оскар и Розовая дама» Э.-Э.Шмитта (Государственный академический театр Ленсовета, постановка Владислава Пази. Блистательно сыгранный Алисой Фрейндлих моноспектакль не мог не вызвать сочувствия и искренней боли по отношению к мальчику, который пишет письма Богу и знает, что скоро, очень скоро он умрет от страшной, неизлечимой болезни… Я помню, как в Москве, после окончания спектакля, зрительный зал поднялся, как один человек – все плакали, а несколько мгновений спустя люди бросились к сцене с цветами: Алиса Фрейндлих и Владислав Пази, стоявшие на подмостках, держась за руки, оказались почти по колено в букетах…), «Касатка» А.Толстого (Государственный Молодежный театр на Фонтанке, постановка Семена Спивака), «Дама с камелиями» А.Дюма-сына (Государственный драматический театр «Приют комедианта», постановка Вениамина Фильштинского) и только один, кукольный спектакль «Любовь к трем апельсинам» Государственного театра марионеток им.Е.С.Деммени, на сцене театра «Энгельброт-унд-Шпиле».

Поэтому моя жизнь все три дня проходила вокруг улицы Курфюрстендамм – красивой, широкой, с бульваром посередине, с многочисленными кафе (среди которых уже не отыщешь «Ландсграф» - во всяком случае, мне это не удалось, а потому почти каждое старое уютное кафе можно представить именно тем!) и магазинами, упиравшейся в большой храм с полуразрушенным куполом. А у самого храма раскинулся большой Рождественский базар – господи, чего здесь только не было!.. Редкой красоты переливающиеся елочные шары, глиняные и плетеные игрушки, ангелы, целые жанровые сценки рождения Христа и склонившихся над ним волхвов из глины, керамики, дерева, шоколада, сладости – пряники самых разных размеров, печенье в виде Вифлеемских звезд, конфеты на любой вкус, марципаны… А еще – глинтвейн, который можно попросить подать в специальной чашечке-сапожке, а сосуд взять потом себе на память.

Когда мы вышли из самолета и через здание аэропорта на улицу, к нашему автобусу, шел снег – крупные хлопья медленно кружились над Берлином, придавая ему вид праздничный и немного сказочный. Почему-то сразу вспомнилась сказка братьев Гримм о госпоже Метелице, которая где-то там, высоко в небесах, выбивает свои подушки, и возникло ощущение вернувшегося детства, ожидания елки и чуда, непременно чуда, которое должно произойти.

И, как выяснилось, это первое ощущение не обмануло – моя встреча с чудом состоялась, хотя слишком горьким и грустным по сути своей было это чудо.

В храме на Курфюрстендамм я увидела «Сталинградскую Мадонну», о которой давно знала, но о встрече с которой и не мечтала. И вот она – передо мной.

… Несколько лет назад молодой петербургский режиссер Иван Латышев поставил спектакль «Рождество 1942 года» по письмам немецких солдат, оказавшихся в Сталинградском «котле». Эти письма, бережно сохраненные Сталинградскими музейными работниками, незадолго до того были опубликованы в журнале «Новый мир» и во многом заставили иными глазами взглянуть на события войны и Сталинградской битвы. Спектакль был пронзительным – в нем несколько немецких солдат, оказавшихся в Сталинградских окопах, писали домой письма, которые так и не дошли до адресатов. В этих письмах речь шла о войне – неправедной, жестокой, которая не может и не должна быть оправдана никакой святой верой в Гитлера и его идею покорения мира: «Иногда я молюсь, иногда думаю о своей судьбе. При том все представляется мне бессмысленным и бесцельным. Когда и как придет избавление? И что это будет: смерть от бомбы или гранаты? Или болезнь? К тому же мучительные мысли о доме, тоска по родине стали уже болезнью. Как может все это вынести человек? Или все эти страдания – наказание Божие?», «В начале недели я потерял твое обручальное кольцо… Я искал его, но в таком высоком снегу это бесполезно. Ты можешь себе представить, как мне тяжело тебе в этом признаться». Говорят, чуть ли не по сей день Сталинградская земля, насквозь пропитанная кровью, хранит кольца погибших – соскользнувшие с исхудавших пальцев и погребенные под глубоким снегом той жестокой зимой 1942 года…

Это были слова простых людей, замороченных и зомбированных идеями гитлеризма ничуть не меньше, чем наши родители и мы – идеями коммунизма, светлого будущего человечества. И становилось до физической боли жалко этих ребят – еще совсем молодых, так нелепо погибших…

Среди них был и человек, немного постарше – священник, художник, философ Курт Ройбер, офицер вермахта, главный врач немецкого больничного бункера. Раненые попросили Ройбера сделать им подарок к Рождеству – написать картину. Как гласит легенда, в ночь с 24 на 25 декабря 1942 года доктор Курт Ройбер развернул перед собой в бункере русскую школьную географическую карту, перевернул ее и на обратной стороне нарисовал углем Богоматерь, склонившуюся над спящим ребенком. Укутанная в черный плащ, она своей изогнутой фигурой словно защищает младенца от ужасов жизни, а изнутри круга, который образуют Богоматерь с младенцем, идет свет.

Увидев эту картину рождественским утром, раненые начали молиться, веря, что Богоматерь – знак спасения. Но именно в этот день, 25 декабря 1942 года, намертво сомкнулось кольцо вокруг армии генерала фон Паулюса.

Бог оказался на стороне тех, кто спасал свою Родину…

От Богоматери Курта Ройбера, названной позже «Сталинградской Мадонной», невозможно оторвать глаз – садишься напротив нее на стул и как будто выпадаешь из времени, настолько экспрессивна и эмоционально насыщена эта самодельная икона, навевающая воспоминания об истории двух стран, об их страшной войне, унесшей столько ни в чем неповинных жизней. И хочется, глядя на нее, молиться о мире и счастье – для всех, для всех…

Ройбер оказался в плену, в Елабуге, где он умер в возрасте 38 лет. Уже там он написал еще одну Мадонну – «Мадонну заключенную». Его близкий друг, тяжело раненый в Сталинграде, сумел вырваться из «котла» на последнем немецком самолете – он привез жене Курта Ройбера около ста пятидесяти его рисунков, на которых были, в основном, изображены «люди Востока»…

«Сталинградская Мадонна», находящаяся в храме на Курфюрстендамм, в 1990 году была освящена иерархами трех городов Европы, сильно пострадавших во время войны: епископом Берлина, настоятелем англиканского собора в Ковентри и архиепископом Волгоградским и Саратовским. А спустя три года воины-австрийцы, приехавшие в Волгоград на торжества, посвященные 50-летию Сталинградской битвы, привезли городу в подарок копию «Сталинградской Мадонны».

Сегодня настоятель католического костела в Волгограде, где находится копия, отец Антоний мечтает переименовать Мадонну, назвать ее «Богородицей Примирения». Не уверена, что это надо делать – примирение и прощение возможны сегодня, а «Сталинградская Мадонна» принадлежит уже давно Вечности, в которой не было и не могло быть ни примирения, ни прощения…

Как странно связано все: в тот день, когда я впервые пришла в храм на свидание с Мадонной, в газете «Русская Германия» была опубликована заметка о том, что в США найдена позолоченная закладка для книг с портретом фюрера и дарственной надписью Евы Браун: «Мой Адольф, не волнуйся. Это лишь недоразумение, которое не должно повлиять на твою уверенность в победе. Моя любовь к тебе будет вечной, так же как вечным будет наш рейх. Всегда твоя Ева. 3-2-43».

«Недоразумением» было поражение в Сталинграде…

А здесь, на Курфюрстендамм, в предрождественские дни думалось о многом. Вспоминалось то, очень давнее и бесконечно дорогое прошлое русской культуры, думалось о сегодняшней жизни русских в Берлине и в Германии, фантазировались – легко и естественно – какие-то сюжеты… Вот, например, сюжет с пьесой А.Толстого «Касатка», написанной за год до революции и задолго до эмиграции писателя. Спектакль Семена Спивака как будто провоцирует на эти фантазии, соединяя времена; его герои, Касатка (Наталья Суркова) и Илья (Александр Строев), князь Анатолий (Михаил Черняк) и Раиса (Зоя Буряк), так неожиданно нашедшие друг друга в сумбурной предреволюционной действительности, по сути ведь, «факиры на час» - их счастье зыбко, призрачно; влюбленным только показалось, что они обрели надежную и тихую гавань, скоро, очень скоро жизнь расставит все по своим местам – придет запоздалая ревность, угаснут иллюзии, а потом налетит вихрем революция и сметет их с привычных мест, разметав по миру. Анатолий и Раиса, может быть, еще как-то смогут зацепиться за Родину, за былой уклад жизни, а Касатку и Илью ветер времени непременно занесет в Берлин, где она будет петь в каком-нибудь русском ресторане и лить злые слезы о несложившейся судьбе и потерянной России, а он будет мрачно пить, так и не найдя себе дела в жизни на чужбине, и его незаурядный талант хозяина, и его неукротимая энергия, и его обаяние человека умного, образованного, обладающего завидным темпераментом – все это будет угасать медленно, жестоко, горько…

Как у большинства эмигрантов, потерявших вместе с родиной все…

Этот светлый и добрый спектакль русский Берлин (как, впрочем, и немецкий) приняли радостно и благодарно. Потому что замечательно и вдохновенно играли артисты Молодежного театра на Фонтанке. Потому что для русских зрителей это был тот настоящий психологический театр, по которому они истосковались. И, может быть, потому еще, что они ощутили в сюжете пьесы то же, что и я, и прониклись к вымышленным персонажам отнюдь невымышленными чувствами сострадания и понимания.

…Они слились сегодня почти до неразличимости – русский и немецкий Берлин. И хотя во многих русских семьях по традиции собираются на кухнях за бутылкой русской водки и ругают немецкую горчицу, радуются встречам с соотечественниками и не слишком охотно учат немецкий язык, - пространство жизни стало единым, выровнявшимся: ведь и мы сегодня ощущаем себя нередко европейцами, свободно передвигающимися по миру, усвоившими вполне европейский стиль жизни и многие привычки. Мы стали намного свободнее и раскованнее – вопрос только в том, стали ли от этого счастливее?.. В Москве, на улице Тверской, бывшей Горького; в Берлине, на Курфюрстендамм; в Тель-Авиве, Нью-Йорке, Квебеке, Париже…

Фотогалерея

Комментарии