Сад разбегающихся тропок

Сад разбегающихся тропок

 Когда я готовила свою первую выставку в Берлине, одна приятельница спросила меня: «Объясни мне, Александра, – зачем тебе все это надо? Это что, такой жест психологический?» Ответа у меня тогда не было.

На самом деле, в нас живет довольно много народу, и поначалу вся эта разношерстная компания, жадно требующая исполнения всех своих желаний, ведет нас — куда ей только вздумается. Но со временем кто-то один из этого народца начинает в нас преобладать. Хитро дремавший по ходу пьесы и преспокойно пропускающий вперед своих бурных товарищей, он как-то незаметно забирает себе власть и ведет нас только одному ведомыми тропами. Когда узор твоей жизни сквозь канву прожитых лет начинает отчетливо проступать, тебе становится, наконец, ясно - почему все сложилось именно так.

Я всегда понимала, что не смогу жить обыкновенной, обыденной жизнью, от которой веет только смертельной скукой. Потому и рисовала, и играла, и выдумывала всякое. Я – арбатский человек. Треугольник моей жизни и судьбы расположился между станциями метро «Арбатская», «Смоленская» и «Кропоткинская». Сначала улица Грицевец, где была мастерская моего отца Александра Меркулова, потом Кривоарбатский переулок приютил нас с мамой, а затем мы переехали с ней жить на Арбатскую площадь. Ходила в драмкружки, ездила на троллейбусе в далекие Лужники заниматься спортивной гимнастикой. А когда обнаружила во дворе моей школы художественные мастерские МОСХа, то стала наведываться и туда. Сначала я там позировала «юной пионеркой», а потом на долгие годы они стали моим заветным местом - куда я всегда возвращалась.

Мастерская Никиты Лавинского, руководителя молодежной секции МОСХА, была местом особенным. Сюда приходили общаться и расти. Это время живет «особняком» в моей памяти. Крепкий чай в граненых стаканах. Актеры, художники. Сам Никита парит на «лесах» возле головы Ивана Сусанина или еще какого-нибудь деятеля нашей истории или культуры. Не прекращая работы, поглядываая на нас с высоты, кидает нам оттуда свои ироничные и едкие реплики. Высокий, роскошный, удивительно яркий человек. Там я впервые увидела Александра Кайдановского, Валентину Малявину, Витю Проскурина, Юру Беляева. В мастерской преобладала некая театральность существования, но над всем этим царил ни с чем не сравнимый дух познания. Вся моя жажда осмысления бытия, интерес к изобразительному и выразительному – все оттуда. Никита ненавидел дилетантство и всем нам сделал очень жесткую прививку против пошлости и верхоглядства. Меня и тогда и по сию пору поражает в художниках внутренняя загруженность, заряженность и непреходящий интерес ко всему в мире и к осмыслению своего пути.

Так я и жила тогда – между игрой и воображением. Не поступив после школы на актерский, как мечталось, я вдруг страшно испугалась - вне творчества я не смогу ни жить, ни существовать! И тогда начала «профессионально» готовиться к поступлению в Текстильный институт на отделение моделирования одежды. Все деньги заработанные я тратила на частные уроки. Художественную школу я не кончала, хотя и рисовала беспробудно. Так что мне пришлось зверски заниматься для того, чтобы суметь поступить. Это пошло мне только на пользу. Я научилась собранности и умению держать удар. Из бабочки, летящей на огонь, как говорил про меня Никита, я превратилась в существо способное ставить себе задачи, а не только фантазировать. И вот когда я практически сдала все свои художественные экзамены, друг детства сказал мне: «А что же ты, Александра, так запросто предала свою мечту?». Я возмутилась страшно, но при этом пошла к своему театральному педагогу Вадиму Хмелевскому, подготовила с ним чтецкую программу и с ходу поступила во МХАТ. В это лето у меня было ошеломительное чувство готовности начать новую жизнь…

Сколько раз она потом будет начинаться заново, но такую полноту радости я испытаю только тогда, когда уже мой сын поступит на отделение промышленного дизайна.

Я попала во МХАТ на курс Василия Петровича Маркова. Ироничный джентльмен Василий Петрович и страшно эмоциональная, легендарная травести МХАТа, Евгения Николаевна Морес — были замечательным педагогическим дуэтом. Потом к нам пришли на курс Андрей Мягков и Алла Покровская. Алла Борисовна ставила с нами «Пятую колонну» Хемингуэя – где я играла марокканку Аниту. Понимания, как существовать в таком материале, у меня, конечно, не было. Покровская очень толково справилась с моей природной застенчивостью, объяснив мне, что Анита — не примитивная шлюха с панели, а такой боевой, влюбленный до смерти товарищ. На репетициях бывал у нас О. Н. Ефремов. Включая свое знаменитое обаяние, он так легко и просто объяснял нам сложнейшие задачи спектакля, и при этом был ужасно милостив к нам, студентам. С нашего курса он взял тогда многих к себе во МХАТ. Но я-то мечтала только о «Современнике» и меня позвали туда работать. Выбор был мучительный и тяжкий. Но МХАТ этого периода был уже творчески не так интересен, а «Современник» еще многое умел тогда и был очень сильной актерской командой.

Анита, как ни странно, очень помешала мне в дальнейшем. В театре мне стали давать роли взрослых женщин, что очень опасно для начинающего актера. Жизненного опыта не было никакого, а форму существования, будучи характерной актрисой, я брала легко. Вместе с ролями надо бы взрослеть постепенно. Но такой возможности мне не представилось. Многие роли играла со срочных вводов – практически без репетиций. Разрыв между студенческими подробными поисками и производственной жизнью театра был невероятен. Но я честно пыталась эту пропасть преодолеть. Играла много: Ева в « Монументе», Женя в « Валентине и Валентине», Александра в «Фантазиях Фарятьева», Виктория в «Провинциальных анектотах», Петра в «Докторе Стокмане», Виола в «Двенадцатой ночи», Грета в «Дороже жемчуга и злата» и многое другое.

Строгость партнеров на сцене и за кулисами временами доставала ужасно, но они на самом деле волновались не за себя, а за то — как идет спектакль. Актерский футбол – это же ни чем несравнимое удовольствие. От «Современника» тех лет осталось множество впечатлений, но встреча с Олегом Далем на спектакле «Двенадцатая ночь» — нечто отдельное. Это произошло незадолго до его смерти. У Константина Райкина была травма ноги, и Даль согласился выйти на сцену «Современника», где не играл уже много лет. Когда он появился на репетиции — все расступились и отошли в кулисы. Актеры, рабочие сцены, осветители смотрели на него, не скрывая своего восторга — его обожали. Он был необыкновенный. И это сознавал и чувствовал каждый. Такой всеобщей радости от встречи с божьим даром я не встречала больше никогда.

В моей жизни появилось кино и телеспектакли – где играла в основном таких хороших и милых женщин. Но попасть в картину, где можно было бы по-настоящему обрести себя, мне так и не удалось. Или не повезло. Что в нашем деле означает практически одно и то же. Вообще играть от «себя» — могут не все. И мое убеждение, что это и не нужно. Многим артистам, как и мне, гораздо интереснее перевоплощаться в другого человека и совсем не интересно идти от самого себя. «Нервическое» существование в роли идет далеко не всем. Да и само слово «игра» предполагает безудержную радость, а не дико мучительное напряжение от упорно выполняемых режиссерских задач. Мое неудовлетворение работой начало накапливаться… Мы пробовали с коллегами делать свои спектакли. Но все закрывалось, запрещалось, непроглядное какое-то было время.

Наступил 1991 год, и всем стало понятно, что будет еще хуже. Моему мужу предложили поехать корреспондентом в Германию, и я сделала свой выбор. Я нужна была своим близким и это решило все. Но контраст с московской жизнью был ошеломляющий. Страшная тишина снаружи и в доме. Телефон молчит. Мама тяжко больна в Москве…

Но наблюдать, осмыслять происходящее, пока ты живой, не перестаешь никогда. И я стала пробовать писать. Компьютер нехотя допускал меня до себя. Довольно долго я входила и выходила из него, как школьница, со шпаргалкой. Училась складывать слова в тексты под «бдительным присмотром» моего мужа. Но Диме, несмотря на его «бесчеловечную» методику обучения и жесточайшую редактуру, я очень признательна за эти уроки. Вот бы удивились мои журналистки — бабушка с мамой, узнав, чем это я начала заниматься…

Так я стала корреспондентом газеты «Культура» в Германии. Потом стала делать фотографии к публикациям в журналах. Писала про кино, балет, современное искусство.

Счастье, что успела сделать большой материал со Львом Копелевым и поснимать его в романских соборах Кельна, о которых он мне столько рассказал интересного. Снимки те еще совсем неумелые.

Но фотография умеет таить в себе время — оно здесь не убывает. В ней навсегда сохраняется чудесная возможность связывать минувшее в единой с тобой точке пространства и времени. Это завораживает, не отпускает. Приходит совсем другое ощущение мира. Оттого я, наверное, когда-то пробовала рисовать людей, потом играла их, затем стала о них рассказывать и запечатлевать на пленке. Но когда у меня появилась цифровая камера, то через ее техническое «око» — негатив, я научилась совсем иначе видеть привычное. После выставки «Призраки осени» в Доме Актера, где я представила несколько серий моих «перевертышей», мне уже захотелось смоделировать само пространство сумеречного зазеркалья. И в мае 2008 года я выставила негатив-АРТ-проект «Зурбаган» во Всероссийской государственной библиотеке иностранной литературы им.М. И. Рудомино.

«Все сущее имеет свое отражение в мире. У всего – у живого или мертвого, есть свой отпечаток во времени. Мое долгое увлечение обратной стороной света, миром зыбким и таящимся рядом, схожим со следом на песке, наделило меня возможностью играть со временем. Этот способ перевернутого зрения помог мне избавить этот мир от скоротечности. Так родился во мне «Зурбаган». Город, которого нет, который выдуман и живет только в наших снах и ощущениях.

Этот обратный взгляд на сущее не должен пугать, но он, безусловно настораживая, настраивая нас на «свое», тревожит наше сознание. Плывущий из своего, только ему ведомого далека, потусторонний мир форм (где тень никогда не знает своего места) напоминает нам о том, что наше — «здесь» и наше — «там» неразрывно.

Временами само слово «Зурбаган» — этот бурный звуковой ряд, высекает для меня из тьмы свои зовущие мелодии. Но сам он свободен от взгляда на себя. Потому что он — это мы. Мы — когда нам совсем не хочется просыпаться. Мы – когда так мучительно всплывать на поверхность обыденного. Так я сложила свой З У Р БА Г А Н, свой мистический город-пазл из разных уголков Европы, где моим глазам и душе удалось побывать. А Москва в этом проекте, как нулевой меридиан, откуда и началось мое путешествие.

 

 

Действующие лица и участники этого проекта: Берлин, Амстердам, Гаага, Виттенберг, Бранденбург, Гамбург, Несебр, Рим, Онфлер, Довиль, Новый Иерусалим и Москва.


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская