Памятник мимолетному

Мы предлагаем вашему вниманию отрывок из книги Н. Евреинова «Памятник мимолетному (из истории эмигрантского театра в Париже)», изданную во Франции в 1953 году. Нам показалось интересным напомнить тем, кто знал, и рассказать тем, кто не знал, о том, что в 1943 году в оккупированном немцами Париже возник новый русский театр и с чего именно начинал он свой короткий, но яркий путь...

В 1943 году в Париже возник Театр Русской Драмы. Его инициатором был наш знаменитый Сергей Лифарь, — мой старый друг, а вскоре и соавтор либретто большого балета («Шота Руставели»), имевшего, благодаря его необыкновенной постановке и музыке Онегера и Ал.Черепнина, прекрасный успех на сцене Монте-Карловского театра (сезон 1946-1947 г.г.).

Одной энергии Сергея Лифаря было бы, конечно, недостаточно, чтобы его идея «Театра Русской Драмы», в высоко-художественном смысле этих слов, осуществилась так, как мечтал знаменитый хореограф. Надо было, чтобы навстречу ему и его идее пришел такой меценат, как П.А.Юршевич, широко уже поддержавший перед этим русскую оперу и неустанно жертвовавший на национальные русские предприятия.

Совершенно естественно, таким образом, что при создании этого театра председателем художественного совета стал С. М. Лифарь, а почетным его председателем сам П. А. Юршевич.

Им были приглашены, в качестве главного режиссера, я, Евреинов, и, в качестве «очередных режиссеров», Е. Н. Рощина-Инсарова и А. Н. Богданов (б. артист Пражской группы МХТа).

В состав труппы вошли — кроме последних лиц — артистки Горбунова, Дубравина, Карелина, Лиля Кедрова (ставшая потом, по газетной квалификации, «lа grande artiste Lila Kedroff»), Мотылева, обе Токарские (Мария Александровна, из МХТа, и Наталия Владимировна, из Пражской Группы МХТа), и артисты Горин, Громов, Дмитриев, Загребельский, Кузнецов, Помостов (снискавший известность на французской сцене под именем Жорж (Витали), Субботин, Сафонов, Телегин, Чернявский и Шупинский (б. актер театра Синельникова в Харькове).

Я сделал перечень, точно следуя указаниям октябрьского номера «Парижского Вестника» за 1943 год, где Б.Н.Шупинский значится — согласно информациям, данным прессе Худож. Советом, — только одним из драматических артистов. Мы, однако, с Рощиной-Инсаровой и с согласия Лифаря, предложили Шупинскому занять еще пост администратора народившегося театра.

Для наших спектаклей, в расчете играть их два-три раза в неделю, был снят, на сезон 1943-1944, комфортабельный театр «Иена», вблизи Трокадеро, вмещавший 500 зрителей.

Открытие сезона Театра Русской Драмы состоялось 23 октября 1943 года.

Трудное было это время. И когда я теперь вспоминаю о нем, мне моментально делается не по себе, потому что к формальным «сложностям», какие обусловливались немецкой оккупацией (цензура пьес, окончание спектакля не позже 11-ти часов, запрещение играть лицам еврейского происхождения, масонам и пр.), присоединилось еще много других «привходящих обстоятельств», из коих я, по мере развертывания моего повествования, буду сообщать главные факты (с риском — того гляди — быть обвиненным в использовании сей книги, как «книги для жалоб» на одной из станций нашего затянувшегося эмигрантского пути).

Хотели поставить, для открытия, пьесу Д.С.Мережковского «Царь Петр и Царевич Алексей». Поехали к Александру Н.Бенуа — благо он же ставил эту пьесу в Петроградском «Большом Театре» (бывш. «Малом» А.С.Суворина). Он принял нас крайне дружески, однако цену за свои декорации назначил далеко не «дружескую» (30 000 франков), хотя все мы были его давнишними приятелями, а некоторые и работали в Питере с ним (как напр. я — в «Старинном Театре»).

Намечены были еще к постановке «Пыль веков» Г.М.Поземковского, «Крылья Федора Ивановича» Всев. Хомицкого, «Ангельское Крыло» И.Д.Сургучева, «Бесы» Достоевского и др., кончая «Последней жертвой» Островского (включенной в репертуар по желанию Рощиной-Инсаровой, обещавшей играть в этой пьесе главную роль).

Ни одна из этих пьес так и не была сыграна, по самым разнообразным причинам.

Открыли сезон мы такой пьесой, о которой раньше никто не подумал, потому что ничего о ней не слыхал (или забыл о ее существовании?). Я говорю о «Своей семье» (или «Замужней невесте») А.С.Грибоедова, написанной им в сотрудничестве со знаменитыми водевилистами князем А.А.Шаховским и Н.И.Хмельницким, и представленной в первый раз в 1818 году, совсем незадолго до написания «Горе oт ума», и где частично явно предвосхищаются некоторые типы и положения прославленной Грибоедовской комедии.

Эта прелестная вещица упала к нам словно с неба — А.Н.Богданов, узнав, что с пьесой Мережковского у нас дело не клеится и что — по материальным соображениям — нам трудно ее «поднять», сообщил (полусекретно от других артистов), что у его тещи (М.А.Токарской-старшей, матери его жены) хранится манускрипт 3-х актной комедии Грибоедова, написанной в стихах, очень забавной, веселой, с «выигрышными» ролями и мало кому известной. Я вызвался прочесть ее в спешном порядке; пьеса меня очаровала и я получил от М.А.Токарской приглашение на ужин тет-а-тет, в целях выяснения условий, на каких она может уступить нашей дирекции рукописную копию «Своей семьи».

«Сделка» была совершена, и эта комедия перешла в наше ведение.

К сожалению, копия М.А.Токарской была крайне дефективной: в стихах сплошь и рядом не хватало то строчки, то слога, некоторые обороты речи были явно искажены переписчиком и — брошу камешек в огород «почтенных авторов» — развязка «Своей семьи» (вернее, добрая четверть последнего акта) была «до смешного» не только НЕ смешна и НЕ занятна, а невыносимо скучна, т.к. действующие лица рассказывают к финалу чуть не все перепитии пьесы, какие раньше были показаны в живом действии. Кроме того, конец 2-го акта был совсем не театрален, будучи чуждым какого бы, то ни было (выражаясь актерским жаргоном) «подзанавеса», а это грозило неуспехом самой пьесы, где успех, в 3-х актной пьесе, решается во 2-м. Немудрено после этого, что произведение Грибоедова и его двух соавторов было принято моими содиректорами очень кисло, а Рощина-Инсарова стала даже настаивать, чтоб театр наш открылся «Вишневым садом» Чехова, где знаменитая артистка хотела выступить впервые перед парижской публикой в роли Раневской, в каковой... выступала здесь раньше, с чрезвычайным успехом, М.Н.Германова — эта «краса и гордость» покинутого ею Моск. Художеств. Театра.

Я успокоил моих компаньонов, что возьмусь за тщательные исправления в пьесе, а назойливое повторение «своими словами» представленного уже в лицах, просто вычеркну. Конец-же 2-го акта я придумал, не вставляя ни слова «от себя» в Грибоедовский текст, заменить мимической сценой неудержимого смеха одних персонажей (одурачивших) над другими персонажами (одураченными). Эта замечательная сцена 2-го акта, скажу забегая вперед, имела необыкновенный успех, т. к. вся публика, зараженная игрой и смехом действующих лиц, присоединялась к последним, и тогда весь зал и сцена сливались в одном и том же «торжествующем смехе».

Пьеса эта, в моей постановке и деликатной переработке, вообще чрезвычайно понравилась публике, прошла в Театре Русской Драмы наибольшее число раз и вызвала в печати самую лестную критику. (Приятно вспомнить, что на одном из спектаклей, сидевший около меня Ив. Ал. Бунин сказал мне после 2-го акта несколько слов в стихах, тут же заметив: «Вот видите, как пьеса заражает? — и я заговорил стихами!»)

Добавлю к сказанному, что мне пришлось-таки изрядно порыться в исторических данных, прежде чем начать репетиции с труппой и сделать ей предварительно подробный доклад о «Своей семье», о ее стихотворной ценности, драматургической манере и устаревшей для нас архитектонике. — «Теперь, — говорил я между прочим, — когда у русских патриотов болит сердце за их Родину и за их несчастных соотечественников, — обличительная драматургия (граничащая у наших драматургов с самооплеванием) становится неуместной в нашем РУССКОМ театре... Наоборот, «Своя семья» (написанная чуть не тотчас после победы над Наполеоном) является лестным для русского самолюбия драматическим произведением, являя, рядом со «слабостями» русских людей, их таланты, благодушие, пламенные сердца и способность к сплоченности, какие обусловливают самую наличность «Своей семьи».

Эта пьеса, не «игральная» («injouable») ДО моей сценической редакции, а потому давно уже нe игравшаяся в России (эдак лет 50-70), стала на все сто процентов «игральной» и при том сулящей, при хорошем распределении ролей, отличный успех для артистов — что и имело место в Театре Русской Драмы.

Хороши были все участвующие, а если кого надо отличить в первую голову, то укажу из артистов на Ю. П. Загребельского, давшего незабвенный образ стареющего гусара времени Отечественной Войны, а из артисток — на Лилю Кедрову, игравшую, кроме основной своей роли, еще три роли различнейших характеров, входящих, по замыслу Грибоедова, в толщу основной роли.

Прелестна была рядом с нею Кс. М. Дубравина, давшая квинтэссенцию сантиментализма той эпохи; ее дуэт с Лилей Кедровой («Люби меня: я сирота») вызывал на каждом представлении взрыв апплодисментов.

Я остановился так долго на этом спектакле, потому что он оказался сущим вкладом, «записанным» в актив нашего театра, стремившегося обогатить русский репертуар новым для большинства произведением, автором которого к тому же был не кто иной, как ...Грибоедов.

Комментарии