Зерно граната

Начало 80-х годов прошлого, ХХ столетия, Ереван, солнечная и теплая, золотая осень. В Москву уже пришли морозы, сыплет с серого неба то ли первый снег, то ли последний холодный дождь, пронизывающий ветер сбивает с ног, а здесь, словно в раю…

Мы сидим на просторном балконе, пьем крепчайший кофе из крошечных тонких фарфоровых чашечек, расписанных ярким узором, о чем-то переговариваемся, глядя не друг на друга, а вдаль, где прямо напротив нас, так близко, что, кажется, протяни руку и дотронешься, в розоватом отблеске солнца, на фоне пронзительно синего неба возвышаются горы – Большой и Малый Масис: величественный библейский Арарат под снежными шапками. Я вижу это впервые и не могу глаз отвести от немыслимой, поистине библейской красоты. А хозяин дома, нескрываемо наслаждаясь моим оцепенением, говорит тихо и как-то таинственно: «Видишь, во-он там, у вершины, в снегу блестит что-то. Это – Ноев ковчег». «Да, вижу!» - вскрикиваю я взволнованно, совершенно уверенная в эту минуту, что передо мной, действительно – ковчег, потому что это было бы совершенно естественно, увидеть в тот момент то, что увидеть невозможно никогда и никому… Все, конечно, смеются, но явно радуются такому простому розыгрышу. Иначе и быть не может – в мой первый приезд в Армению мне щедро дарят эту страну, стараясь рассказать и показать как можно больше.

Мы, сидящие на балконе, это хозяин дома, замечательный армянский поэт Геворк Эмин, его жена, приветливая и гостеприимная Арменуи, рядом с которой ощущаешь себя как-то по-особому уютно, их сын Арташес, начинающий, но очень одаренный переводчик англоязычной литературы, мой муж и я. Они «заманили» меня сюда из холодной Москвы, чтобы распахнуть передо мной неведомое пространство – удивительно щедрую, яркую и прекрасную Армению, которой суждено будет стать моей великой любовью и великой привязанностью уже на всю жизнь.

Каждый день передо мной постепенно раскрываются поистине сказочные места – Матенадаран, Эчмиадзин, Гегард, Гарни, Хорвираб, Севан, арка Чаренца, Аштарак, горные дороги Арагаца, разные районы Еревана. И куда бы мы ни направлялись, я сижу в машине, буквально выворачивая шею, чтобы видеть, постоянно видеть Арарат – одно из величайших чудес света. Мне рассказывали, что со стороны Турции он выглядит совершенно иначе, не производит такого завораживающего впечатления и, честно говоря, я думала, что это «издержки» армянского национального самосознания. Но вот мне показали фотографию – заснеженная почти круглая гора на фоне бесконечных горных пиков, среди других гор. Никакого впечатления!.. Здесь же, со стороны Армении, Арарат словно вырастает посреди равнины – один, ни с кем не соперничающий, гордый и величественный. И от того, наверное, так захватывает дух от этой ошеломляющей картины.

Мы колесили на машине с утра до позднего вечера, изъездив все ближайшие храмы, монастыри, вволю налюбовавшись на древние хачкары, заходили в какие-то дома, где нас угощали изысканными блюдами армянской кухни и великолепными коньяками и винами, везде пили ароматный крепкий кофе, везде наслаждались пением народных песен, видели множество картин армянских художников. А по утрам сидели на залитом солнцем балконе и обсуждали то, что довелось увидеть. Гостеприимные хозяева хотели, чтобы я ничего не пропустила, поэтому за ту неделю, что мы с мужем провели в Ереване, я еще и успела посмотреть несколько спектаклей в разных театрах, и побродить по сувенирным лавочкам, покупая кое-где любимую армянскую керамику, которая до сих пор украшает мой дом, и познакомиться со многими интересными людьми.

В одно прекрасное утро незадолго до нашего отъезда разговор зашел о кино. Молодой театральный режиссер Араик Ернджакян, чьи спектакли я с интересом смотрела в Камерном театре, собирался снимать фильм и рассказал накануне о своих планах. Об этом мы и говорили в то утро, и неожиданно у меня вырвалось: «Конечно, дай Бог, чтобы у него получилось то, что он хочет снять, но единственный режиссер, который может по-настоящему открыть Армению зрителям любой части земного шара, есть только один – Сергей Параджанов».

- Пожалуй, ты права, - задумчиво произнес Геворк Григорьевич. – Он – великий режиссер, потому что великий страдалец… Кстати, хочешь с ним познакомиться?

- С кем? С Параджановым? Но это невозможно, он же живет в Тбилиси, а потом… как-то неловко.

- Тбилиси – не край мира, так что проблем нет. А почему неловко?

- Ну… не знаю. Он же гений…

- Арташес, - обратился Геворк Григорьевич к сыну, - позвони Сергею, узнай, можно ли завтра заехать к нему с московскими гостями.

Арташес ненадолго покинул наш балкон, а вернувшись через некоторое время, спокойно сказал, что завтра с утра мы поедем в Тбилиси.

Стоит ли говорить о том, что почти всю ночь я не спала, воображая встречу с тем, кто уже давным-давно, со своего фильма «Тени забытых предков», стал для меня кумиром? Невозможно было даже представить себе, что я увижу этого человека вблизи, смогу говорить с ним, задавать какие-то, наверняка, нелепые, вопросы…

Утром мы отправились в Тбилиси, город, в котором я тоже никогда еще не была и питала тайную надежду после встречи с Параджановым (у него ведь, конечно же, будет для нас совсем немного времени), хотя бы краешком глаза увидеть Куру, Авлабар, хоть издали полюбоваться на Мтацминду…

Мы ехали вчетвером – с нами был еще молодой художник, приятель Арташеса, иногда останавливались, чтобы попить кофе в придорожных кафе или посмотреть старинный храм; дорога была очень красивой, но часть ее я просто не видела, погруженная в свои мысли о предстоящей встрече. И вот мы въехали в Тбилиси, а вскоре уже входили в дом, поднимаясь по внешней лестнице на второй этаж…

Сергей Параджанов лежал на широкой тахте под голубым шелковым одеялом: «Немного нездоров, насморк…, - сказал он слабым голосом, - но гостям рад. Проходите, садитесь, дайте, я вас рассмотрю… А потом придет один молодой артист, он будет играть в моем фильм Ашик-кериба, и сядете за стол, а я буду лежать».

Он немного кокетничал, играл и своим нездоровьем, и желанием как-то уж особенно нас рассматривать – это было видно, что называется, невооруженным глазом. Арташес шепнул мне: «Как всегда, выпендривается старик немножко, он и сам смущен, не волнуйся. Сейчас будет из нас кадр строить». Я присела на краешек старого, глубокого кресла и сразу услышала резкое: «Нет, не так!», испуганно вскочила, решив, что в это кресло нельзя садиться, а Параджанов, видимо, довольный тем, что так смутил меня, уже чуть мягче скомандовал: «Видишь, там шляпы висят? Ну-ка, надень ту, зеленую, широкополую, с пером…»

Я подчинилась и потом, на протяжении, наверное, целого часа, снимала и надевала самые разные шляпы, включая мужской цилиндр (к нему положено было замотаться почти до глаз в прозрачный сиреневый шарф), дамскую «таблетку», модную в 20-е годы, канотье и Бог знает, что еще. Каждый раз Параджанов придирчиво оглядывал меня и заставлял менять шляпу. Постепенно я увлеклась этой игрой, ощущая себя в разных временах, присаживалась в кресло каждый раз по-разному, меняя интонации, и даже не осознавая, что все время разговариваю с ним, отвечаю на его вопросы (а ведь это я хотела задавать ему вопросы!), уже почти про всю свою жизнь рассказала, а он все спрашивал и спрашивал: какие его фильмы я видела, что из них больше всего мне нравится, какое я вообще кино люблю…

В результате он попросил меня остаться в каком-то тюрбане и снять очки: «Вот так ты мне больше всего нравишься, я бы даже снял тебя», - сказал Параджанов и потребовал, чтобы я называла его по имени. Оглянувшись по сторонам, я увидела, что мужчины мои куда-то исчезли, зато появился очень красивый молодой человек, накрывающий на стол. Я предложила ему свою помощь, но он отказался: «Говорите, говорите, не мешайте мне…»

- Ты же еще мой дом не видела, - сказал вдруг Параджанов. – Иди, посмотри, твои уже давно там все разглядывают, а там есть, есть, что посмотреть, только, пожалуйста, не огорчай меня, не снимай тюрбан – он тебе очень идет. В нем за столом сидеть будешь, как царица…»

Я ходила по его дому, словно по зачарованному царству: высоко под потолком на полках стояли кукольные головки, висели картины, знаменитые его коллажи, шляпы, старинные фотографии, какие-то кичевые поделки. Запомнилась довольно большая картина, изображающая цыганский табор и стоящего немного поодаль Пушкина с каким-то напряженно-тупым выражением лица, с пером и бумагой в руке. Надпись была чудовищно безграмотна и гласила: «Цыгане шумною талпою по Биссарабии качуют…»

В маленьких, плотно уставленных старинными столиками, сундуками, комодами комнатах я набрела на своего мужа и наших друзей. Увидев меня в тюрбане, они сначала оцепенели, а потом рассмеялись: «Все, перевел в свою веру!» - сказал Арташес…

А потом было застолье – веселое, шумное. Мы придвинули большой стол к тахте, чтобы Параджанову было удобнее, повыше взбили подушки. Кажется, он успел забыть к тому времени о своем нездоровье, увлеченно говорил о съемках «Ашик-кериба», много рассказывал о старом Тифлисе, где родился и вырос. По его рассказам было понятно, что Параджанов относится к тому считанному числу людей, которые не просто отчетливо помнят свое детство, но бережно хранят его в себе, время от времени возвращаясь туда, куда возврата нет. Он поведал тогда горькую историю о том, как, вернувшись в Тбилиси после двадцатилетнего отсутствия в 1966 году, узнал, что правительство приняло решение о сносе всех старых кладбищ – на их месте решено было создать парки культуры и отдыха, сохранив все деревья и кустарники, а старинные надгробья и памятники уничтожить. Позже Параджанов написал: «Ко мне приходят духи, мои предки, потому что они стали бездомными…» И тогда, в нашу единственную с ним встречу, он говорил именно об этом – о бесприютности наших предков, о которых мы забываем, а значит, отказываемся от истории своей жизни, протяженной во времени – большом историческом времени. И тогда она становится куцей и бессмысленной, наша жизнь…

Мы покинули дом Сергея Параджанова поздним вечером, когда над Тбилиси плыл туман и едва различимыми казались в нем фонари. В руке я сжимала записку, написанную Параджановым, кажется, директору Дома кино, Мурману, наполовину по-грузински, наполовину по-русски, с просьбой показать нам его последний фильм. Это было невозможно, надо было вернуться в Ереван хоть к рассвету, так что в Дом кино мы даже не поехали, а записка так и осталась у меня.

На улице Руставели остановились на несколько минут просто для того, чтобы я увидела хоть краешек этой улицы, и мой муж, ярый противник моих керамических пристрастий, вошел в маленькую сувенирную лавочку и купил мне большой кувшин – в память этого необычного дня. Он стоит у меня и сегодня, когда давно уже нет на свете ни Сергея Параджанова, ни Геворка Эмина, ни моего мужа, напоминая о счастливых, очень счастливых днях и, в первую очередь, об этом ноябрьском дне, проведенном в доме Параджанова, в ненасытном общении с ним…

В этом году Сергею Параджанову исполнилось бы 85 лет. И, я уверена, он не изменился бы ни в чем, разве только еще более обостренными стали бы в нем память детства и генная память. С той нашей встречи я словно другими глазами вижу картины Сергея Параджанова. Я по-прежнему люблю их, наслаждаюсь красотой и поэзией, пронизывающими их насквозь, вижу четкую выстроенность и захватывающую графичность каждого кадра, упиваюсь атмосферой, настроением. Но с годами в «Легенде о Сурамской крепости», «Цвете граната», «Ашик-керибе» для меня дороже всего становится эта «память, вознесенная в образ» (слова Сергея Параджанова). Память о тех, кто едва помнится, потому что они ушли еще в твоем раннем детстве; память о тех, кого никогда не знал, но кто что-то очень важное влил в твою кровь; память о тех, кто приходит в твои сны и в твою явь, потому что ты постоянно ждешь их…

«За все надо платить, - писал Сергей Параджанов в дневнике. – Родившись, я увидел облако, красивую мать, горы, храм… Найдя в жизни истину, надо суметь ее осмыслить».

Этой истиной стали для него две из многочисленных категорий, среди которых мы живем: память и красота. Они вели его по жизни, они диктовали ему законы его, параджановского, искусства, они определяли его облик и его способ мировосприятия. «Я не выдержу изгнания из детства», - написал Параджанов в дневнике. Знал ли он, как перекликается его мысль со словами И.Рихтера: «Память – единственный рай, из которого нас не могут изгнать»?

Но платить за этот рай приходится страшную цену. Иногда – слишком страшную, потому что память способна не только насытить твою душу и утешить ее, но и растравить, измочалить, погубить…

Прекрасная и гибельная красота, спасительная и губительная память – вот тема Сергея Параджанова, начиная с покорившего многих его фильма «Тени забытых предков». Пересматривать сегодня его ленты – это наслаждение и мука одновременно, потому что вместе с Сергеем Параджановым, вероятно, уже навсегда покинула наш кинематограф высокая поэтическая нота, которая способна звенеть в твоей душе спустя долгое время после окончания фильма. Может быть, только у Романа Балаяна, работавшего рядом с Параджановым на Киевской киностудии, осталось, сохранилось это чувство красоты и полета…

В армянской эстетике особое значение принадлежит гранату – плоду жизни, солнца, счастья. Свой великий фильм о поэте Саят-Нова Сергей Параджанов назвал «Цвет граната». Он снимал его в Армении, запечатлевая, как сам он говорил, «красоту моих ритмов, красоту армянских миниатюр, красоту моей земли». И сегодня кажется, что был он одним из зерен граната – плоть от плоти и кровь от крови своей земли, своего народа, но и всех людей вместе, в их страданиях и радостях, в их памяти о своем и чужом прошлом, в их стремлении понять и познать собственную душу.

… Крупное, сочное, ярко-красное зерно граната лежит на моей ладони и не дает забыть ничего из того многого, чем одарила жизнь и что она отняла...

Фотогалерея

Комментарии