Я должен что-то делать для России...

Готовясь к встрече с князем Никитой Дмитриевичем Лобановым-Ростовским, я долго думала, что бы такое у него спросить, о чем он раньше никогда и нигде не рассказывал. Я прочитала много его интервью самым различным изданиям и все они, в большей или меньшей степени, были посвящены его знаменитой коллекции. И это логично, потому как именно ей он посвятил большую часть своей жизни. Кстати говоря, наш журнал тоже не обошел эту тему и напечатал в предыдущем номере (№ 4-12) небольшую статью о выставке части собрания в Санкт-Петербургском музее театрального и музыкального искусства.

У Никиты Дмитриевича интересная, насыщенная жизнь – самолеты, поезда, гостиницы, встречи, симпозиумы, интервью... Его ежедневник исписан запланированными встречами и пометками о том, кому что написать в электронном письме, у кого о чем спросить. И что самое удивительное, на его лице нет и тени усталости от такого непростого ритма жизни. Я бы даже сказала, что он получает от него огромное удовольствие, потому как человек он неравнодушный, и каждая встреча с журналистом или большим чиновником не просто так, а во имя чего-то – будь то дела, касающиеся дома-музея Лобановых-Ростовских, переживающего трудные времена, либо встречи, посвященные его интереснейшей коллекции, а иногда и просто хлопоты, связанные с близкими ему людьми. Он всегда хочет кому-то помочь, чему-то посодействовать. Он невероятно контактен, что, согласитесь, удивительно для человека такого уровня, одно перечисление званий и достижений которого занимает несколько страниц. С ним интересно разговаривать, его интересно слушать. Любая тема вызывает у него шквал эмоций. Самая больная, конечно же – Россия. Все, что с ней связано – и русская культура, и искусство, и общественная деятельность. Он без тени смущения рассуждает о беспределе чиновников, о несовершенстве применения юридической системы в России. Но в его словах не просто недовольство сложившимся порядком, а глубокое сожаление о том, что он один не в силах что-то изменить. Тема России, ее сильных и слабых мест всегда актуальна. Очень много желающих порассуждать на тему о том, как погибла Россия и как ее надо возрождать, о ее плюсах и минусах. Но, боюсь, без политики тут никак не обойдешься. А тема эта очень скользкая и неблагодарная – оставим ее для телевизионных дебатов и ежедневных газет. Хотелось бы поговорить о культуре, искусстве и о жизни в целом.

И неожиданно задача о вопросах для Никиты Лобанова-Ростовского разрешилась сама собой – вопросы должны быть самыми простыми: о распорядке дня, о том, что он любит, что ненавидит. Помните, как раньше были вопросы в школьных анкетах... По таким, казалось бы, простым заметкам можно легко понять, что за человек перед тобой, чем он живет, что его волнует, чего от него можно ожидать. Наша жизнь складывается в одно целое из мелочей – от того, в каком настроении ты проснулся, кто и, главное, как тебе улыбнулся, кто на тебя обиделся, а кто подарил пусть даже пустяковый сувенир... А еще она состоит из телефонных звонков, писем, телеграмм и встреч с интересными людьми, с настоящими профессионалами своего дела, а значит, и подлинно творческими личностями.

И вот что из моей затеи получилось.

— Никита Дмитриевич, давайте по порядку — с чего начинается Ваш день?

— Обычно я встаю в 7 часов утра, иду в кабинет и читаю на компьютере письма, которые пришли за ночь из Соединенных Штатов и рано утром с востока — из России и Гонконга. Затем, около 7:30, спускаюсь в столовую, где моя супруга Джун заканчивает свой завтрак и читает газету «Таймс».

— А что Вас связывает с Гонконгом?

— Гонконг — это финансовый центр. Я получаю информацию от знакомых в Сингапуре, в Гонконге по старой привычке, по делам, которые там происходят. Мне нужно как-то управлять теми средствами, которыми я располагаю. Россия меня не интересует как место для капиталовложения.

— Насколько у Вас напряженный график?

— График продолжает быть напряженным по моему собственному желанию, ибо нет причин быть непрерывно занятым, когда обычный рабочий день начинается в 7 утра и кончается в 7 вечера. Ввиду того, что моя помощница Ольга Шаумян (наследница Степана Шаумяна, предводителя Бакинских комиссаров) — «сова», то, когда надо, она с удовольствием работает со мной до 10, а, бывало, и до полночи. Явно я такой ритм долго не мог бы выдержать. К счастью, каждые 2 недели у меня загранкомандировки. Я редко бываю в Лондоне на протяжении более, чем 10 дней, и, несмотря на то, что во время командировок я постоянно занят, эта занятость выражается в другом ритме и роде занятий: в большинстве случаев, общественные заседания и посещение общественных мероприятий, на которых я, как ни странно, отдыхаю.

— Расскажите, на какой музыке Вы росли, на какой литературе?

— Я вырос на классическом оперном репертуаре. Когда мне было 5 лет, мои родители сводили меня на оперу Бедржиха Сметаны «Проданная невеста», а затем на «Аиду» Джузеппе Верди. Они очень мудро взяли меня на забавную оперу Сметаны и впечатляющую оперу Верди, которые и привили мне любовь к опере. К симфоническому репертуару я пришел гораздо позже, когда уже приехал в Нью-Йорк в 1958 г. Там я познакомился с великим скрипачом Натаном Мильштейном, будучи в тесной дружбе с его приемной дочерью Джил Уэлдон. В те времена в Карнеги-Холле можно еще было видеть и слышать выступления таких гигантов русского классического репертуара, как Кусевицкий и Ойстрах. Когда я был студентом в Оксфорде, я главным образом увлекался доромантической музыкой, начиная с Вивальди, проходя через Моцарта и застряв на Бахе. А классическую литературу — от древних греков до мастеров французского романа — мне посчастливилось усвоить в школьные годы в Болгарии.

— А современная музыка и литература Вас привлекают?

— Не созрел. Даже до Гии Канчели, хотя мы знаем друг друга 40 лет. К современной музыке я совершенно не причастен. Она мне даже неприятна, физически неприятна.

— Как интересно! А, например, современный кинематограф?

— Я люблю кино, но, к сожалению, бываю там примерно раз в год. Почему-то я страдаю манией отсутствия времени. И два свободных часа мне очень трудно найти. Я все время думаю, что бы еще полезного я мог бы сделать за эти два часа. Я даже дома не смотрю фильмы. Я недавно был в Совете Федерации, где мне в подарок дали целый пакет фильмов! Но у меня совершенно нет времени их смотреть.

— И в театр тоже не ходите?

— Почти никогда. Единственно, куда я хожу, в те редкие вечера, что бываю в Москве — это Большой театр, на симфонические концерты, либо когда в Лондоне проходят гастроли Мариинского или Большого театра. Я стараюсь бывать на значительных постановках. Допустим, если сегодня вечером Моторин пел бы «Бориса Годунова» в Большом — я мог бы задуматься над тем, чтобы не пойти на заседание, а заплатить перекупщику у входа сумму, которую потребует, чтобы попасть на спектакль. Это масштаб, который меня притягивает. Я думаю, что наслушался слишком много хорошей музыки, чтобы ходить на просто хорошие представления. Я стараюсь ходить на те спектакли, которые потом в памяти остаются как эталон — на значительные постановки.

Например, когда я выходил из Совета Федерации, напротив здания увидел афишу, объявляющую новую постановку «Каменного цветка» Григоровича. Мы с ним знакомы 38 лет. Этого балета я не видел. Конечно, если бы я был в Москве в тот день, я пошел бы, посмотрел на новую постановку и повидался бы с ним. Завтра я хотел бы пойти на Бетховена, на Чайковского, но у нас опять презентация. А так как я приехал сюда по приглашению МСРС, по их командировке, то мне неудобно не бывать на их мероприятиях, в пользу личного времяпровождения.

— Наверное, они утомляют, все эти мероприятия?

— Скорее всего, нет. Почему я это делаю? У меня есть ощущение, что благодаря им, мы приносим пользу нашей диаспоре. В этом контексте я стараюсь заниматься делами, которые имеют широкий резонанс и оставляют какой-то след.

— Как Вы отдыхаете?

— Обычно мы отдыхаем 2 раза в год. Зимой, в январе-феврале, мы проводим 2 недели в тропиках, на острове Тобаго, у побережья Венесуэлы. Там мы ежедневно плаваем. Заплывы начинаются до завтрака, первый в 7:20 утра, когда солнце уже 45 градусов над горизонтом и освещает дно, которым мы любуемся, так как мы плаваем в масках. Затем чтение, которое 3 раза в продолжении дня прерывается 40-минутным плаваньем. Кушаем мы мало и невкусно, ибо почти на всех Карибских островах (кроме бывших французских колоний) пища невкусная с точки зрения тех, кто вырос на турецкой и французской кухне.

Летом мы проводим 2 недели в швейцарском городке Гштаад, где мы ежедневно гуляем по горам. По вечерам мы ходим на концерты классической музыки, которые ежедневно проходят в церквях близлежащих деревень под эгидой «музыкального фестиваля Гштаада имени Йегуди Менухина».

— Если у Вас появляется какая-либо идея, какой период времени проходит до ее воплощения?

— Беда в том, что большинство из моих идей не воплощаются. Например, в 2003 г. я, вроде бы, уговорил директора Национального художественного музея Украины Анатолия Ивановича Мельника создать национальную портретную галерею в дополнительных помещениях около главного музея, на которые он получил письменное разрешение от президента Кучмы, а также создать музей личных коллекций. Но, видимо, отсутствие откатов помешало всему этому сбыться. До этого я предложил Болгарии создать национальную портретную галерею, узнав, что в подвалах штаб-квартиры народной милиции были найдены 110 портретов «врагов народа», а именно, портреты царской семьи, ведущих интеллигентов, торговцев и фабрикантов. Я дал деньги, чтобы сделать список местонахождения значимых портретов в общественных зданиях, таких как Академия наук, Центральный банк и провинциальные музеи, что было сделано. Благотворительный фонд святых Кирилла и Мефодия поддержал идею и предложил разместить собрание портретов в одном из залов престижного здания Музея мирового искусства, который находится под эгидой фонда. Говорят, что выдающийся художник Болгарии Светелин Русев, который также культуртрегер по всем вопросам живописи Болгарии, несмотря на изначальную поддержку идеи, ее затем загубил. Подобное у меня сейчас происходит и в России. Несмотря на то, что мэр Лужков одобрил создание национальной портретной галереи и на заседании Международного совета российских соотечественников публично заявил, что дарит 6 портретов будущему музею на территории Царицына, глава комитета культуры при правительстве Москвы Худяков приложил все усилия, чтоб свести эту инициативу на ноль, вместо того, чтобы включить весь свой аппарат на ее поддержку и реализацию. Снова, видно, у него не было личного интереса в этом деле — а Вы знаете, что это значит в России.

— Мечты часто сбываются?

— Не часто, но сбываются. Например, в январе 1954 г., на выставке театральной живописи Дягилевских сезонов я, в свои 19 лет, решил создать подобное собрание. К счастью, мне удалось. Когда мне было 12 лет, я решил стать геологом, что и совершилось в 1960-ом году. Но самое главное, я мечтал выжить, несмотря на репрессии коммунистической диктатуры, расстрел отца, угнетения матери, что привело к ее смерти. Все это породило во мне огромную злобу к советскому строю, которая была, наверное, главным двигателем в стремлении к успеху, как в спорте (я стал юношеским чемпионом Болгарии в плавании на 100 и 200 м брасом), так и в образовании (три степени в наипрестижных университетах мира), финансовой независимости после 20 лет работы в ведущих американских банках.

— Удивительно, что при такой ненависти к советскому строю Вы столько всего делаете для России...

— А я не конъюнктурщик! Мое отношение к России не связано с ее политикой. Потому что политика — временное явление. Тысячелетие мои предки участвовали в создании Российской Империи и у меня есть определенный психологический настрой: я тоже должен что-то делать для России. Даже в коммунистические времена я первый подарок сделал Советскому Союзу (Государственному музею изобразительных искусств им. Пушкина), в 1974 году. Я делал дары стране независимо от строя.

С другой стороны, может быть, художник Анатолий Брусиловский, основатель «боди-арта» в Советском Союзе, услышав во время обеда о моих мечтах, таких как например создание Национальной портретной галереи в Москве, мне сказал: «Вы — Дон Кихот нашего времени. Мечтатель, романтик…»

— Но это же очень тяжело — разделить эти два понятия — политика и жизнь?

— Как ни странно — мне это довольно легко. Если бы Вы пообщались с людьми в Китае, Вам легче было бы это понять. У китайцев очень долгосрочный взгляд на страну. Так как страна масштабная, с населением в восемь раз больше России, люди смотрят с перспективой: пять тысяч лет письменности — и они знают, что они были, есть и будут. У них разграничено понятие — жизнь жизнью, политика политикой. Одна страна — две системы. Если смотреть с этой точки зрения, то тогда Вы поймете, как я смотрю на Россию.

— Как Вы думаете, у нашей страны есть надежда на будущее?

— Теоретически, да. Россия — самая богатая страна в мире. А практически — я затрудняюсь ответить. Потому что та деятельность, которая должна сегодня производиться в России, чтобы осуществлять экономические планы в 2020 году, — не происходит адекватно. В России нужно выращивать новое поколение людей, которые смогут внедрять те технологии, которые будут необходимы в 2020 году. Этого не делается. Ведется изучение, что и как нужно, стратегия строится теми людьми, которые не знают предмета, ибо они не практикуют его. С этой точки зрения Россия не готова. Финансовый крах несколько замедлит развитие инфраструктуры России, потому что она настолько отстала, что сколько бы денег ни кидать в сельское хозяйство, оно не пригодно. Вся страна забита продуктами, как например, из малюсенькой Голландии.

— Я на Вашем сайте прочитала, что в Москве существует Дом-музей Лобановых-Ростовских, который открылся в 2001 году в «Городе мастеров» на территории Парка культуры и отдыха «Фили». Функционирует ли он?

— Нет, не функционирует, потому что на сегодняшний день весь этот объект не закончен. Дом-музей был построен по постановлению Правительства Москвы в 2001 г. А в 2008 году часть правительства Москвы заметила, что это замечательный лакомый кусок в Филевском парке. Они его приглядели, захотели его «приватизировать» и меня оттуда убрать. Они предложили мне переехать в Царицыно, чтобы строить в филевском парке в «Городе мастеров» и получать со строительства откаты. Пока меня спасает мэр. Как только он уйдет, я думаю, что меня оттуда вышибут. А судиться в России мне невозможно, потому что независимого правосудия там не существует. Поэтому я не смотрю на свое проживание в Филевском парке с оптимизмом. Жду со дня на день...

— Обидно...

— Да... Поэтому-то я за свой счет в России ничего серьезного не предпринимаю. Здесь нужно быть очень крупным жуликом, чтобы чувствовать себя дома среди того беззакония и жульничества, которые происходят.

— Что Вас отталкивает в людях?

— Отталкивает отсутствие прямоты, честности и ответственности.

— Вас легко обидеть?

— Да, легко.

— Например, чем?

— А вот, например, этой самой ситуацией с Филями, о которой я рассказал. С одной стороны, правительство Москвы мне дает дом, а с другой стороны иная фракция в правительстве этот же дом хочет отнять... Обижает тот факт, что в любой другой «прогнившей» стране на Западе, Конституция и правосудие являются защитниками гражданина против правительства. В России же юридические органы являются органами власти для задушения жителя. Таким образом, я не могу рассчитывать на никакую юридическую поддержку... Это обидно.

Фотогалерея

Комментарии