Обьятья души Парвиза

 Семь цветов памяти о художнике

«Художник Парвиз всю жизнь молился земной красоте: женщинам, цветам, вину дружбы, прозрачному воздуху и облакам, таинственному цвету и свету нашего краткого бытия.

Картины Парвиза – это душистые духмяные загадочные миры! Это туманные двери в иной мир, быть может, это смутные видения вечного рая…»

Тимур Зульфикаров, поэт, писатель, драматург

«И все же душа его – персидская сирень. Он перс и по происхождению, и по аромату, присущему только легендам Древнего Востока, и по проявлениям мудрости, которую мы уважительно называем восточной».

Борис Фрумкин, художественный руководитель и главный дирижер государственного джазового оркестра им. Олега Лундстрема, композитор, пианист, заслуженный артист РФ

«Я с Парвизом имел счастье создать только один фильм – «Сад желаний». Это было двадцать лет назад… Мы, два человека с восточными корнями, начали работу над фильмом о русских людях, русских садах и лесах, русской душе».

Али Хамраев, сценарист, кинорежиссер

«Парвиза обожали. Псковские бабки выкладывали перед ним салфетки, расшитые яркими цветами и наивными деревенскими сюжетами (мальчики и девочки, собачки, мельницы…), стаканчики толстого стекла. Бабки кокетничали с москвичом, передавали его подружкам и приходили на другой день принаряженные побалагурить с «прынцом»».

Сергей Лазуткин, писатель, сценарист фильма «Сад желаний»

«Со сколькими бы людьми он ни познакомился, все хотели с ним дружить, разговаривать, общаться…бесконечно…»

Юрий Клименко, кинооператор

«Нельзя сказать, что творчество Парвиза не было замечено в России. Его стремились вовлечь в сферу своей деятельности московские галереи и кинематографические круги. Однако он относился к таким инициативам с большой осторожностью, наблюдая, сколь непредсказуемыми были события в области современного искусства в противоречивое постперестроечное время. Следуя своей интуиции, художник несомненно оградил себя от мешающих творческому самопогружению гримас совсем еще не организованного и не устойчивого арт-рынка. Но спустя годы горько признавать, что работы его выставлялись слишком редко, что он был почти не известен в музейной среде, что, прожив 60 лет, он так и не увидел персональной выставки на своей второй родине».

Мария Валяева, кандидат искусствоведения, ведущий научный сотрудник Государственной Третьяковской галереи

«Утонченность его искусства очаровывает. Глубина его музыкальных вчувствований звучит в его живописи, как нежная мозаика формы… Искусство Парвиза – аристократическое искусство, это мир тишины, переполненный любовью».

Роман Цурцумия, кинорежиссер, кинооператор

Магия имени

Абсолютно ничего не знаю об этом художнике. Но сразу же завораживает магия имени. Парвиз. Что-то созвучное с героем древнегреческих мифов Парисом, присудившим яблоко Прекраснейшей, но все-таки более родственное волшебной экзотике имен сказок Шахрезады. Так мог бы называться и роскошный восточный дворец. Или же великолепный сад – подобие парадиза. Или же дурманящий морской ветер - разновидность бриза. Впрочем, и тайфун, вулкан, фонтан, оазис, драгоценный самородок, парфюм – словом, эмоциональный возбудитель, сколь мощный, столь неуловимый и незабываемый. И – о, чудо! А может быть, закономерность? Художник оправдывает свое имя. Или имя достойно своего обладателя. Только вот логические умозаключения становятся неважными и бессмысленными, когда оказываешься в объятьях души Парвиза – во всепоглощающем Чувствилище его живописи. Уверена, что через какое-то время опять постаралась бы окунуться в сие «очей очарованье», которое прошлой осенью явила московская галерея «Дом Нащокина». Но застала его лишь под закрытие занавеса – через день выставка, которая, оказывается, уже дважды продлевалась, покидала уютные залы особняка друга Пушкина.

Магия лица

Экспозиции в «Доме Нащокина» всегда сопровождаются основательными комментирующими текстами, фото-и-видеоматериалами. И выставку Парвиза предваряли фотографии из семейного архива. Впечатление от впервые увиденного лица, конечно же, субъективное, но распахнутость его взгляда - бесспорная. И как притягательна в нем неутраченная детская непосредственность, привносящая еще больший шарм в колорит восточной внешности. К тому же ловлю себя на двойственной ассоциации: в открытости выражения лица – улыбающийся интеллект Натана Эйдельмана, в лепке фактуры – типажность Марлона Брандо. Может быть, подсознательно на восприятие действуют пушкинские флюиды этого дома, да и причастность самой галереи к журналу «Искусство кино». Но, забегая вперед, скажу, что позже от близких Парвизу людей услышала, что он обладал действительно энциклопедическими знаниями, которыми с радостью делился. А то, что кино входило в число его существенных интересов, прочитывалось уже в выставочной справке. И именно по идее его друзей-кинематографистов - Романа Цурцумия и Юрия Клименко – была осуществлена эта первая персональная выставка на второй обретенной родине Парвиза – художника с иранскими корнями, проросшего своим искусством в надмирные сферы Красоты.

Магия живописи

Живопись Парвиза обрывает все нити с реальностью и отрешается в пространство, мерцающее хрупкими видениями – ирреальными образами женщин и цветов. Как невозможно пересказать настоящую поэзию и музыку, так непересказуема и внесюжетна надбытность картин Парвиза – столь поэтичны и музыкальны они. Их эмоционально-динамической игре палитры хочется присвоить музыкальные обозначения нюансов и темпов. Столь ощутимо они запечатлевают энергию движения творческого момента, неудержимый вихрь или застывшую вечность мгновения. Основная тема живописи Парвиза – да и, пожалуй, единственная – внутреннее путешествие по тайникам собственной души. А своеобразными главными выразителями пережитых внутренних «приключений» стали для художника силуэты мифических женщин и цветов. То, что это не портреты и не натюрморты, понимаешь почти сразу. Наверное в этих двух изящных существах Парвиз видит наибольшие пластические возможности для воплощения своих состояний, фантазий, исканий. А поиск, которым он одержим, поглощает всякого художника, порой доводя до исступлений, подобных тому, о чем пишет в своей «Исповеди» Параджанов (к которому, как выяснится, Парвиз относился с особым почтением): «Задыхаюсь и злюсь, что не найдены тот смысл и образ красоты, которые ищет человек». Кто знает, стремился ли Парвиз найти смысл красоты, но, несомненно, ему удалось отыскать образ красоты, вернее – ее многообразие. Не случайно он так пристрастен к цветам, ведь они, как говорят, остатки рая на земле. А в то же время, где как не в Вечной Женственности поэтическое сознание художника ищет высший смысл Духовной Красоты. И зачастую у Парвиза происходит поразительное слияние, взаимопроникновение этих двух ипостасей. Женские облики неуловимыми движениями причудливых арабесок обращаются в аллегорические образы Флоры. Еще удивительнее, что можно почувствовать одушевленность цветов – их «человеческие» состояния в одиночестве, интимных диалогах, непринужденных беседах, даже в одухотворенном Чуде Троицы.

И понятно, что магический эффект создается не тем «что», а тем «как». И здесь уже смысловые ассоциации отступают на второй план. Восприятие погружается в восторг от исполнительского искусства – «Как умеют эти руки эти звуки извлекать». И впрямь, как он наносит краски, чтобы возникла иллюзия, будто мороз рисовал по стеклу или потекло растаявшее масло, или отсырела фреска. А просто полет его души действительно был в буквальном смысле рукотворным – кистью художника становились кисти его рук. Что он делает с акварелью, ведь до нее хочется дотронуться, чтобы убедиться, что это не бархат. А оказывается, Парвиз мог использовать кофе, экспериментировать с мокрой бумагой. А какие поразительные колористические замесы и переливы, способные сами по себе воодушевить глаз. А какое виртуозное исполнение карандашом изысканных «Эротических рисунков» в технике, словно генетически откликающейся на утонченность персидских миниатюр. А как прекрасен мир, когда в нем находят друг друга две половинки. Или, скорее всего, как прекрасно то, что возникает между ними и отделяет от бренного мира волшебной ширмой проливного дождя. И как целомудренно и осторожно обращение Парвиза к сакральным образам Богоматери и Будды. Художник, будто трепетный реставратор, кропотливо счищает напластования вековых культурных слоев, налипших на их первозданность, которая, конечно же, непостижима. Можно лишь наметить их контуры и погрузить за собственным живописным занавесом в еще большую тайну.

Экспозиция в «Доме Нащокина» позволила оценить еще одну значимую грань в художественном мастерстве Парвиза – его работу художником-постановщиком в фильме «Сад желаний», который здесь демонстрировался в режиме нон-стоп. Пожалуй, роль художника в этой картине звучит доминирующей партией. Вот уж где Парвиз проявил свой талант пейзажиста, да и тонкого стилиста жанровых сцен. Съемки проходили на Псковщине – в Пушкинских горах (вновь «странные сближенья» - Пушкин не отпускает), где в самом воздухе разлита поэзия. Надо только попасть в ее тональность и не исказить интонацию. Режиссер этого фильма Али Хамраев назвал Парвиза «певцом русской земли, русского человека», оценивая его работу в своем фильме.

Собственно, серьезное увлечение кинематографом и привело Парвиза в середине 60-х годов в Москву, где он мечтал поступить во ВГИК на художественный факультет. Ведь он уже в детстве не только приник к затягивающей вязкости живописи, начав в десять лет рисовать масляными красками, но и заворожился чудом «волшебного фонаря», проводя собственные опыты на импровизированном экране. Однако для поступления во ВГИК было весомое препятствие – плохое знание русского языка – сочинение явно не написать. Ведь из Тегерана в Советский Союз – в Баку семья Парвиза переехала в 1961 году, когда ему было уже шестнадцать лет. Так что родной фарси потеснил тюркский, на котором Парвиз заканчивал школу, а затем учился на архитектурном факультете Бакинского политехнического института (1962-1964). Но жажда большого мира, тоска по равным вели, конечно же, в Москву. Не поступив во ВГИК (но продолжая упорно осваивать русский язык), Парвиз окончил в 1971г. факультет прикладного искусства Московского текстильного института. Его дипломная работа – ткань «Креп Оренбургский» - была удостоена знака качества и Золотой медали ВДНХ. И хотя долгое время работы в кино не выпадало (художник иллюстрировал книги, давал уроки живописи и рисунка, работал в Театре на Малой Бронной), но кинематографическая среда общения была неизменна. И в 1987г. поворотным событиям в творчестве Парвиза стал фильм «Сад желаний», после которого его имя обрело мировую известность. (Настоящая фамилия Парвиза – Джавид, но в России он работал под псевдонимом Теймуров.) После успешного кинодебюта он был приглашен художником на съемки фильма «Тамерлан» (режиссер Али Хамраев), постановка которого планировалась на студии Чинечитта как совместный международный проект. К сожалению, замысел не был осуществлен по причине прекращения финансирования в связи с известной ситуацией, в которой оказалась наша страна в начале 90-х годов. Но по приглашению продюсера фильма Анджело Дженти Парвиз имел возможность в 1989 – 1990гг. работать в Италии.

В общем-то, к этому времени уже сложился и его уникальный стиль живописца. Галереи разных стран (Бельгия, Голландия, Франция, Швейцария) стали предлагать ему выставить свои картины. В 1992-1993гг. Парвиз жил и работал в Лондоне по приглашению галереи «Рой Майлз», по заказу которой создал большую серию живописных произведений и акварелей. И хотя наладилось сотрудничество с рядом английских галерей, но в Москве возник проект фильма «Дамское счастье» (режиссер Валерий Курыкин). И вновь ради кино он устремился в Москву. Рассчитывая, что приехал сюда лишь на время работы над фильмом, привез из Лондона только несколько картин. Но опять кинопроект в судьбе Парвиза столкнулся с проблемами – на сей раз уже на завершающей стадии. (Сейчас, кстати, появилась надежда, что рано или поздно зритель его увидит.) Когда стало понятно, что выход фильма откладывается на неопределенный срок, Парвиз начал подумывать вернуться в творческий процесс комфортных лондонских условий. Тем более, что ощущалась потребность значительно увеличить форматы своих картин. Художника переполняла новая мощная волна, которая требовала уже иных масштабов. Но которая внезапно удалилась с ним (а может быть, поглотила его) в глубины иных миров…

Для первой московской выставки была издана роскошная монография, которая не только позволяет составить объемное впечатление о творческом наследии художника, но и дает возможность по воспоминаниям его друзей почувствовать личность Парвиза. Мне удалось поговорить с составителем этой книги и одним из ее авторов, куратором выставки – Романом Цурцумия, который с готовностью откликнулся дать интервью о Парвизе. Но наша беседа в большей степени складывалась как монолог Романа, чьи чувства и мысли не хотелось прерывать и перебивать. Поэтому постараюсь воспроизвести этот воодушевленный поток размышлений.

Роман Цурцумия о Парвизе

«Парвиз – художник будущего. Всему настоящему, как говорила Цветаева, «как драгоценным винам», приходит свой черед. На фоне того искусства, которое сегодня нас окружает, - той живописи, той музыки – ценность искусства, которым занимался Парвиз, для меня лично удесятеряется. Потому что оно из области очень просветленно духовного и очень тонкого, которое практически забыто и, может быть, в нашу быстротечную эпоху не так уж и востребовано. Но я абсолютно убежден, что это искусство, которое лежит вне времени. Ведь главные качества любого искусства – это его отделенность и бескорыстность. Если же оно к чему-то прилагается или что-то отображает, оно всегда или вторично, или не так уж интересно. Отделенность искусства Парвиза в том, что это, по большому счету, искусство одинокого человека. И понимание тонкого мира его живописи для меня исходит из духа музыки. Он не случайно до безумия, до умопомрачения любил классическую музыку – это Моцарт, Брукнер, Малер, Вагнер, классический джаз. Я думаю, если бы он не был художником, он обязательно стал бы музыкантом. Он удивительно тонко разбирался в природе звука. У него собрана огромная фонотека пластинок. Помимо этого, он сам делал колонки, усилители, конструировал по учебникам такие модели, чтобы его удовлетворяло звучание. Ведь одни и те же произведения у него были в разных исполнениях, и он безошибочно узнавал, в чьей дирижерской интерпретации они звучат. Поэтому у обладателя такого тончайшего слуха и живопись вся вибрирует на очень хрупких ощущениях. Парвиз никогда не копирует реальность, да и вообще от нее не отталкивается. Можно сказать, что он исходит из внутреннего своего состояния и овеществляет его. Глядя на его картины, каждый раз ловишь себя на том, что это сгустки и фотографии духовных состояний художника. В этом-то и величайшая ценность такого искусства, потому что эти состояния не могут все время длиться, это какие-то вспышки наваждений, нахлестов мощного внутреннего темперамента, который спешит вылиться в холст. Поэтому адекватно такого типа живопись может оценить душа того созерцающего, в ком есть такое же переживание. Тогда эти картины оживают и начинают вибрировать, и происходит чудо. И я наблюдал на выставке, что все это тоньше понимают женщины. А этому есть объяснение – в женщине заложена вот эта тонкая вибрация, таинственность. И смотрите, как интересно – Парвиз ведь не писал каких-то жанровых вещей, а писал или женщин, или цветы и наделял их такой инфернальностью, что тот самый музыкальный дух оказывался зримо материализован. Это – выдающееся искусство.

Когда мы говорим о художнике, очень важна его первобытность, то есть оригинальность. Ведь среди моря информации художник все время попадает под влияние кого-то или чего-то. Чем талантливее человек, тем меньше он подвержен влиянию, потому что он исходит только из своего внутреннего мира. Вообще, художник выражает несколько основных моментов: это элемент личного (то есть своей личности), элемент времени, элемент вечности. Эти три элемента главные у любого художника – в той или иной пропорции. Когда я смотрю на работы Парвиза, будучи довольно осведомленным в том, что было сделано в живописи, я вижу, что он ни на кого не похож. Есть какие-то очаги, которые дали ему толчок, – он очень любил голландцев, английских прерафаэлитов, Гюстава Моро, Климта. Из своих современников он тянулся к Михаилу Матвеевичу Шварцману. Но в каждой своей картине – это он сам. И вы, увидев однажды Парвиза, уже ни с кем его не спутаете. Ведь большой художник должен узнаваться по одной единственной картине.

Художник стремится через какую-то форму выразить суть. И для Парвиза все эти необыкновенные женщины и цветы были нужны как форма, которая выражает суть красоты. Но красота у него не становится самоцелью, у него нет эстетского любования, а у него – внутренняя потребность выразить ее суть. А для этого душа должна быть музыкальна. Искусство Парвиза – это мир удивительной мистической музыки, Музыки Сфер. А что он делает с цветом – это вообще чудо! На мой взгляд, Парвиз – выдающийся колорист, он цветом достигает таких соотношений, таких полутонов, такой богатейшей палитры! Огромный арсенал внутренней цветомузыки и технологическое совершенство. При этом в его искусстве нет броскости, агрессии, массовости. Ведь сам он, мне кажется, человек очень большой изолированности от всего мира. Хотя, в сущности, он был очень общительный, очень отзывчивый, многим помогал, иногда даже в ущерб своим делам. Но как любой глубокий, мудрый человек, он был очень одиноким, был носителем высокой печали. Настоящий художник не может не быть одиноким, не может не быть ранимым. Поэтому и живопись Парвиза требует взгляда очень изысканных душ. Я уверен, что наступит время, когда он обретет очень значительное признание. Впрочем, его это абсолютно не интересовало при жизни. Он жил за пределами тщеславия. Для него не важно было казаться, а для него важно было быть. В нем была самодостаточность. И это еще раз говорит о том, какая эта была большая душа.

Бывает, художник-человек – один, а искусство его совсем другое. Конечно же, искусство Парвиза очень похоже на него – если честно, это аристократическое искусство. Оно из области нежнейших категорий и ощущений, где совершенно нет наносного сентиментализма, никакой красивости. Аристократизм Парвиза – кроме данности его происхождения, это еще и очень большая строгость к самому себе, большая самодисциплина души, большая ответственность. Здесь счастливое соединение таланта и человеческих качеств. Парвиз всегда обогащал. Ведь большинство людей из тебя высасывают информацию, а он ее тебе отдавал. Было ощущение, что это какая-то потрясающая растекшаяся плазма, которая принимает разные формы, – не оттого, что содержания нет, а потому что очень много возможностей. И в зависимости от настроения, от времени года, от собеседника повторял его состояние, и происходило необыкновенно отзывчивое проникновение. Но надо признать, что мы виделись с Парвизом очень редко. До удивительности. С ним мы знакомы с 1985 года. Нас познакомил кинооператор Юра Клименко. С Юрой мы большие друзья, лет сорок уже дружим. Мы начинали снимать фильм о Майе Плисецкой для немецкого телевидения. Я был режиссер, Юра оператор. У нас была задача одеть Майю Михайловну для съемок, найти интерьер. И Юра привел Парвиза. Я был поражен, как он мгновенно уловил все детали и несколькими штрихами создал необходимую атмосферу. С тех пор мы общались. И вот за эти двадцать лет, сколько мы с ним друг друга знали, самое большое мы встречались раз пятнадцать. Но каждый раз, когда мы виделись, было ощущение, что времени не прошло совсем. Ибо если человек не очень близок, то время отдаляет, а если он близок, то, наоборот, отсутствие его приближает еще больше. Вот какая странная вещь происходит…

И вот еще, что интересно. В тот же период, когда проходила выставка Парвиза, в Москву были привезены немецкие экспрессионисты группы «Мост». Сейчас это знаменитые имена (Шмидт, Мюллер, Кирхнер, Нольде), которые, по большому счету, не первичны, потому что они опирались на Сезанна, Ван Гога, постимпрессионистов. А я могу себя заставить смотреть на картину совершенно вне имени. И, мысленно повесив рядом с ними несколько картин Парвиза, я вижу, что он не только соперничество выдерживает, а может быть, даже и превосходит. Почему? Потому что там, у экспрессионистов, есть сила, но нет такой утонченной изысканности. У Парвиза есть и поразительная суггестивная сила, вибрирующая сила художества и одновременно нежнейшая музыкальная материя. Это настолько своеобразно и изумительно, казалось бы, аналогии в живописи есть – у Моро, Редона, Климта, но, чтобы так гармонично было растворено одно в другом – очень редко встретишь.

И, знаете, еще одно качество в нем меня очень привлекало – в нем совершенно не было никакого провинциализма. В Парвизе была мировая отзывчивость в смысле культуры внутренней. Поэтому с ним было очень легко, можно было говорить на любые темы. Дело же не в том, что человек много знает – информацию можно выучить, а самое главное – это чувственное понимание. Вот это в нем было очень ценно. Парвиз – удивительное явление. Я очень рад, что такой человек был в моей жизни».

Магия личности

Сколько превосходных степеней в воспоминаниях о Парвизе! Я имею в виду не только сказанное Романом Цурцумия и вступительные изречения, но и рассказы еще некоторых собеседников, пожелавших остаться анонимными. Подобное бескорыстие – показатель человеческих качеств окружавших его людей и степени их потери. Да и саму идею выставки (оформить картины, издать альбом, буклет и т.д.) удалось осуществить благодаря безмерной поддержке его друзей.

Конечно, творческий дар – первостепенная ценность в художнике, но как нередко он способен отягощать жизнь его близких. В Парвизе же, даже отрешаясь от его таланта живописца, восторгаются самой его солнечной притягательностью. Лучистые светлые (хотя и черные) глаза, глубокий с мягким акцентом голос, невероятный детский смех человека, при всей своей эрудиции не любящего серьезностей. Стильная непринужденность в одежде: тона изысканной коричнево-оливково-серой гаммы, замшевая обувь, обязательно перекинут в любую погоду шарф, поднятый воротник, никаких застегнутых верхних пуговиц, галстуки – Боже упаси! Но галстуков было много – это ведь тоже красиво, хотя и не применимо к себе. И еще – фантастический парфюм. И пространство вокруг себя Парвиз воспринимал как некий всеулавливающий сенсор, с легкостью умея творчески его преобразить. В его руках обыденные вещи становились атрибутами художественных композиций. Стремление каждую минуту наполнить событием, интересом, не впустить рутину достигалось необыкновенным трудолюбием. Очень мало спал. Свои картины создавал по ночам, уединяясь в творческий процесс как в таинство. Даже музыку слушал, оставаясь с ней наедине, видимо, чтобы быть свободным в своих переживаниях. Поэтому, когда он видел, как прочувствовали его картину, по одному взгляду человека на нее он с радостью ему ее дарил. Дарил он щедро. А так как многие из его круга эмигрировали, то и масса его работ перекочевала в Канаду, в Германию, во Францию. Но кроме картин, Парвиз был счастлив поделиться багажом своих знаний, зажечься чьей-то увлекательной идеей и обогатить ее своей творческой энергией. Потому и собственные идеи не стремился утаить, но как болезненно случалось ему недоумевать, когда они присваивались ловкими дельцами.

Что ж, как всякая богатая щедрая душа, Парвиз был по-детски доверчив. Но он не был наивен. Его даже удручало, что он, уже слишком «испорченный» западной культурой, не смог бы делать такой чистоты фильмы, которые прорывались в молодом иранском кинематографе. И когда в нашей стране еще только заявляли о себе первые проникновения западного мира, он настойчиво упреждал, что здесь нечему радоваться, а внутри себя придерживался позиции резкого пресечения всего того, что чуждо нашей природе. Не удивительно ли, что за сохранение российской исконности ратовал «пришелец» из иной культуры? Но Парвиз при безусловно трепетном отношении к свой родине, к ее истории никогда не привязывал себя к своему происхождению. Скорее, на тот момент, когда его семья покидала Иран, он ощущал себя человеком европейской культуры. А, живя в России и овладев всеми тонкостями русского языка, уже на нем постигал европейскую литературу. Очень любил Томаса Манна, Гессе, постоянно перечитывал Пруста «В поисках утраченного времени». Из русских же писателей любимым был Андрей Платонов. В языковом арсенале Парвиза и хорошее знание английского – ведь всегда была потребность в мировых источниках информации. И поэтому, когда в 80-е годы впервые выехал в Европу, он как будто попал в то место, где его ждали. Это в Москве в свои молодые годы он резко выделялся. Производил впечатление баловня судьбы – и собой хорош, и все могу, и всему открыт. Одно то, что ему подарила свое концертное платье Марлен Дитрих, уже о многом говорит. Видимо, в компании молодых творческих дарований, которым посчастливилось пообщаться со знаменитой дивой, приехавшей в Москву, ее женский взгляд не мог пропустить яркой мужской индивидуальности. Опытная женская интуиция тонко уловила того, кого отличало неутраченное преклонение перед женщиной. И не важно – новорожденная ли это девочка или долгожительница. Для Парвиза главное, что это – женщина. И понятно, почему его могли обожать «псковские бабки». И как он мог восхищать тем чувством, с каким выбирал цветы, покупая их на день рождения своей дочке.

Остановить на себе женский взгляд кинозвезды, несомненно, приятно, но не столь значительно, как остановить около себя Римского Папу, проходящего сквозь расступающихся людей. А этот волнительный момент был дарован Парвизу, когда во время подготовки к «Тамерлану» съемочная группа жила в гостинице в Ватикане. А Папа там по обыкновению раз в неделю выходил обедать в общий зал. Мы не можем судить, насколько значима для Парвиза была та или иная встреча. Но знавшие его люди отмечают в нем самом невероятный магнетизм, его дар общения на равных с любым. Поговорив с ним однажды, уже невозможно его было забыть, даже спустя много лет. И дело не в «выделенности» редкого имени, он мог бы вообще не представляться и даже не показывать своих картин. Просто он незабываемый.

P.S. Внесенная Парвизом в наш мир Красота не ограничивается его художественным наследием. Не могу не поведать о личном впечатлении от его наследницы – похожей на изящный горный цветок девушке Джулии. Как щемяще наполняются влагой ее глаза, когда она вспоминает незабываемую нежную интонацию слов в телефонной трубке: «Доча, это папа…»

Фотогалерея

Комментарии