"Сам себя потерял я в России"

 «Я очень люблю свою страну, совершенно не представляю, как можно долго жить без нее»

Андрей Тарковский.

6 марта 1982 года Андрей Арсеньевич Тарковский уезжает в Италию для работы над фильмом «Ностальгия» по заказу итальянского телевидения. Никто не мог и подумать, что из этой поездки на родину Тарковский не вернется никогда.

К этому моменту Тарковский снял пять фильмов: «Иваново детство», «Андрей Рублев», «Солярис», «Зеркало» и «Сталкер». Он лауреат престижнейших европейских кинонаград – главного приза Венецианского кинофестиваля за «Иваново детство» (1962 год), «Золотой пальмовой ветви» Каннского кинофестиваля за «Солярис» (1972 год), знаменитый и признанный во всем мире режиссер. Во всем мире, кроме Советского Союза. Тонино Гуэрра, итальянский поэт, киносценарист, соавтор многих фильмов Де Сики, Феллини, Антониони влюбился в фильмы Андрея Тарковского и в 1976 году приехал в Москву. Он предложил Тарковскому снять фильм об Италии: «Недавно здесь был Тонино Гуэрра из Италии. Они хотят, чтобы я снял у них фильм. (Наше начальство, разумеется, этого не хочет.) Или же телевизионную инсценировку («Путешествие по Италии»). Для этого они хотели бы пригласить меня на 2 месяца в Италию (в антракте между «Гамлетом» и «Пикником»), чтобы я познакомился со страной. Но, как говорится: человек предполагает…» — пишет в 1976 году Андрей Тарковский в дневнике, который он вел всю свою жизнь. Однако поездка все же состоялась, тремя годами позже, в 1979 году. Тогда же родилась идея «Ностальгии». Тонино Гуэрра вспоминал: «Когда Андрей приехал, и мы начали обдуманно подготовленное мною знакомство со страной, то из совместных раздумий родился замысел «Ностальгии», которая тоже есть, по сути, путешествие русского по Италии». Через год Тарковский снова уезжает на полгода (с апреля по сентябрь) в Италию, вместе с Гуэррой они начинают снимать «Время путешествия Андрея Тарковского и Тонино Гуэрры» (фильм будет закончен в 1982 году).

Однако на родине Тарковский был фактически безработным. Еще в 1971 году (после успеха «Иванова детства») он писал в своем дневнике: «Ой, как хочется снимать! Что это за страна, которая на мне даже заработать не хочет?!». С 1961 (год поступления на киностудию «Мосфильм») по 1982 год Тарковский снял всего 5 фильмов, не считая дипломного. Сдача каждого фильма руководству «Мосфильма» сопровождалась бесконечными придирками и требованиями внести поправки, сократить, перемонтировать те или иные куски. Сценарные заявки Тарковского годами лежали на «Мосфильме», каждый раз запускалось что-то другое (так никогда и не был воплощен сценарий «Светлого ветра» по «Ариэлю» Беляева, «Гофманианы», «Идиота»…). «Андрей Рублев» пять лет пролежал в киноархиве, в то время как фильм, показанный вне конкурса на Каннском фестивале 1969 года, собирал на Западе полные залы и заставил всех говорить о гениальном русском режиссере (в частности, великий Ингмар Бергман называл Тарковского первым режиссером мира и говорил, что видел «Андрея Рублева» не менее десятка раз, поскольку пересматривал его всякий раз, прежде чем приступить к съемкам собственного фильма). Маргарита Терехова рассказывала, как сдавали фильм «Зеркало»: «На худсовете «Мосфильма» я слушала, как объясняли Тарковскому, какой неправильный фильм – «Зеркало» — он сделал… Андрей Арсеньевич сидел, не отвечая ни на один выпад, и я подумала, какая нечеловеческая выдержка… Нет! Не бывает нечеловеческой выдержки у человека… Это было похоже на убийство, где палачи и жертва знали, что происходит…». «Мосфильм» организовал так называемый «пробный прокат» «Зеркала» в трех кинотеатрах Москвы. В течение трех недель, что шел фильм, стены кинотеатров были украшены объявлениями: «Все билеты проданы», «Для желающих организуются дополнительные сеансы в 8 утра и в 12 ночи». Однако это не помешало снять фильм с проката якобы в связи с отсутствием зрительского интереса. Советский Союз даже скандально отказался от участия в Каннском кинофестивале, ибо его директор и слышать не хотел ни о каком другом фильме, кроме «Зеркала». Сам Тарковский с горечью писал: «Но ведь я хочу всего лишь – работать, и больше ничего! Работать! И разве это не гротеск, что режиссер, названный в итальянской прессе гениальным, сидит без работы?.. Одна из моих горьких мыслей: ты не нужен никому. Ты совершенно чужд своей культуре. Ты вообще ничего для нее не сделал. Ты жалкое ничтожество. Но когда в Европе или где–нибудь в мире спрашивают: кто лучший режиссер Советского Союза? Тарковский. У нас же ничего, кроме молчания. Меня попросту нет, пустое место…».

Неудивительно, что так рад был Тарковский своей командировке в Италию, так ждал ее, до последнего момента не зная, состоится ли поездка, выпустят ли его из страны, дадут ли снимать, хотя бы за границей, раз уж на родине его кино было никому не нужно. Его дневники 1981 года пестрят записями: «В доме ни копейки денег. Вчера приходила женщина из Мосэнерго и требовала оплаты счетов за электричество. Завтра мой день рождения — Лариса обзванивает всех знакомых с тем, чтобы не приходили, т. к. празднование отменяется…», «Сейчас пришли из Мосэнерго и отключили электричество…», «Боже, как жить дальше? Надо выкупать вещи из ломбарда, а денег нет и взять негде. А долг в ломбарде — около двух тысяч рублей…». «Мы с Ларой очень серьезно размышляли о разговоре с Тонино. Так жить дальше невозможно. Я не знаю, как расплатиться с долгами. Не знаю также, что будет со «Сталкером». Без серьезных изменений он не будет принят, а я к таким уступкам, как всегда, не готов… Я бы очень хотел поехать в Италию, чтобы снять там с Тонино «Путешествие по Италии»… Это означает два года мук: а Андрюшка в школе, а Маргарита, мама, отец. Их же замучат. Что делать?! Только молиться! И верить».

И все-таки в 1982 году Тарковский уехал в Италию как режиссер «Мосфильма», чтобы по контракту с итальянским телевидением, финансирующим проект, снять фильм «Ностальгия».

Как символично, что Тарковский, с таким трудом вырвавшись из Советского Союза, оказавшись в стране, где его по-настоящему ценили, давали возможность работать, снимает фильм о том загадочном чувстве, которое и по-русски, и по-итальянски, да и во многих других языках, называется совершенно одинаково: ностальгия. «Как говорят на Западе, «русские – плохие эмигранты»… Мог ли я предполагать, снимая «Ностальгию», что состояние удручающе-безысходной тоски, заполняющее экранное пространство этого фильма, станет уделом моей дальнейшей жизни. Мог ли я подумать, что отныне и до конца дней моих я буду нести в себе эту тяжелую болезнь?» — писал Тарковский о фильме.

Однако поначалу все складывалось для Тарковского относительно благополучно, советские власти в конце 1982 года даже выпустили из страны его жену, Ларису (правда, так и не выпустили сына) и представили фильм на Каннский фестиваль 1983 года. Фильм получил три приза: «За вклад в киноискусство», приз критики ФИПРЕССИ и приз экуменического жюри. Тарковский очень рассчитывал на главную награду – «Золотую пальмовую ветвь», ведь в этом случае руководство советского кино могло продлить ему творческую командировку, а западные продюсеры предложить финансирование. Однако его поджидал страшный удар – его конкурентом стал Роббер Брессон (Тарковский не раз повторял, что Брессон – его самый любимый режиссер), а в жюри Советский Союз был представлен Сергеем Бондарчуком. В результате во избежание скандала главный приз был присужден японскому режиссеру, а приз «За вклад в киноискусство» был вручен сразу двум режиссерам – Тарковскому и Брессону. Получая приз, Тарковский произнес лишь одно слово – мерси. В том, что «Ностальгия» не получила «Золотую пальмовую ветвь», Тарковский винил лично Бондарчука и руководство «Мосфильма»: «Когда я здесь на Западе, в Италии, делал для итальянского телевидения фильм «Ностальгия», у нас и в мыслях не было после этой работы остаться здесь, не возвратиться в Советский Союз. Наше руководство, в частности Госкино СССР, а еще конкретнее – фигура по имени Ермаш, сделало все, чтобы не только разорвать с нами отношения, но и лишить нас возможности возвратиться на родину». Кстати, большую часть своего гонорара за «Ностальгию» Тарковский отнес в советское посольство в качестве подоходного налога, а его западные коллеги не переставали удивляться бедности такого знаменитого режиссера.

Тем не менее, Тарковский не теряет надежды продлить срок командировки и просит разрешения остаться на Западе еще на три года, чтобы поставить «Бориса Годунова» в Ковент-Гардене и снять «Гамлета», а также умоляет выпустить к нему детей и тещу. Ни на одно свое письмо Тарковский так и не получил ответа, зато в сентябре получил письмо от своего отца Арсения Тарковского с просьбой вернуться на родину: «Я очень встревожен слухами, которые ходят о тебе по Москве. Здесь, у нас, ты режиссер номер один, в то время как там, за границей, ты не сможешь никогда реализовать себя, твой талант не сможет развернуться в полную силу. Тебе, безусловно, надо обязательно возвратиться в Москву; ты будешь иметь полную свободу, чтобы ставить свои фильмы. Все будет, как ты этого хочешь, и ты сможешь снимать все, что захочешь. Это обещание людей, чьи слова чего-то стоят и к которым надо прислушаться».

Сестра Андрея Тарковского Марина в своей книге «Осколки зеркала» рассказывает, что директор «Мосфильма» лично приезжал в Дом ветеранов кино в Матвеевском, где жил в сентябре 1983 года Арсений Тарковский с «предложением» написать письмо: «Папа согласился написать письмо. Для него лично не существовало вопроса эмиграции. Он не был борцом-правозащитником (хотя и назывался у властей «скрытым диссидентом») и не подлежал выдворению из СССР. Он знал, что как бы трудно ему ни жилось на родине, как бы трагически ни складывалась его судьба, он будет жить на этой «скорбной» земле и, если будет нужно, снова примет за нее «крестные муки»… Папа писал свое письмо Андрею не для того, чтобы угодить лицемерам и ничтожествам, обладавшим властью, а для того, чтобы предостеречь сына от трудной участи русского таланта на чужбине, от горькой судьбы изгнанника. Он не беспокоился о последствиях, которые мог навлечь на него отказ Андрея от возвращения, он тревожился лишь о судьбе сына и писал ему, что русский художник не может жить и работать без России, не должен лишаться своих корней и своей среды. Папе было семьдесят шесть лет. Мне говорили, что он писал письмо и плакал. Стыдно, наверное, было директору «Мосфильма», сидевшему рядом с ним в маленькой комнатке Дома ветеранов кино».

Стыдно, конечно же, никому не было. Упомянутому Ермашу даже не было стыдно позднее говорить, что его самым любимым фильмом всегда было «Зеркало» Тарковского. Руководству страны просто не хотелось очередного скандала с «невозвращенцем».

16 сентября 1983 года Тарковский написал отцу горький ответ: «Может быть, ты не подсчитывал, но ведь я из двадцати с лишним лет работы в советском кино – около 17-ти был безнадежно безработным. Госкино не хотело, чтобы я работал! Меня травили все это время, и последней каплей был скандал в Канне, в связи с неблагородными действиями Бондарчука, который, будучи членом жюри фестиваля, по наущению начальства старался (правда, в результате тщетно) сделать все, чтобы я не получил премии (я получил их целых три) за фильм «Ностальгия». Этот фильм я считаю в высшей степени патриотическим, и многие из тех мыслей, которые ты с горечью кидаешь мне с упреком, получили свое выражение в нем <…> Когда на выставку Маяковского, в связи с его двадцатилетней работой, почти никто из его коллег не захотел прийти, поэт воспринял это как жесточайший и несправедливейший удар, и многие литературоведы считают это событие одной из главных причин, по которым он застрелился.

Когда же у меня был 50-летний юбилей, не было не только выставки, но даже объявления и поздравления в нашем кинематографическом журнале, что делается всегда и с каждым членом Союза кинематографистов<…> Я не диссидент, я художник, который внес свою лепту в сокровищницу советского кино. И не последний, как я догадываюсь <…> И денег (валюты) я заработал своему государству больше всех бондарчуков, вместе взятых. А семья моя в это время голодала».

За сына и тещу Тарковского просили многие, был даже создан европейский Комитет по воссоединению семьи кинорежиссера. Все было напрасно. Кроме того, пока не был подписан контракт на съемки «Жертвоприношения», материальное положение семьи Тарковских было удручающим. Софи Лорен и Карло Понти, побывавшие однажды в гостях у Тарковского, были поражены тем, что повсюду стояли кастрюли и банки с водой (протекала крыша), а Марчелло Мастрояни в другой раз вынужден был сидеть на полу на подушке, ибо в квартире не было мебели. Тарковский вспоминал после, что «…Мастрояни говорил всем в Италии о моей эксцентричности», однако причина была вовсе не в эксцентричности, а в том, что у режиссера попросту не было денег.

В ноябре 1983 года состоялась премьера оперы Мусоргского «Борис Годунов» на сцене лондонского театра Ковент-Гарден, которую Тарковский поставил вместе с Клаудио Аббадо. Уже после смерти Тарковского Аббадо привез в Ленинград возобновленную постановку «Бориса Годунова», оперу показали в 1990 году на сцене Кировского театра, в 1991 году повторили в Венской опере, а в 2003 году Ковент-Гарден отметил двадцатилетие постановки «Бориса Годунова» восстановлением оперы. Полученные деньги поддержали Тарковского, однако его бесчисленные просьбы выпустить к нему сына по-прежнему оставались без ответа. В 1983 году он пишет в своем дневнике: «Как грустно все и мучительно-унижающе. Особенно жаль Ларису. Она принимает нашу ситуацию так близко к сердцу. Потеря родины ее мучает прежде всего, естественно, потому что с ней нет детей и Анны Семеновны, да и вообще семьи. Хотя она и старается, чтобы этого не было заметно. Но разве я слепой, разве я не вижу, как каждый раз после телефонного разговора с Москвой она запирается в ванной и воет? Можно подумать, что мне легче. Я тоже больше не могу жить без Тяпы. Но что можно сделать? У нас не было другого выбора. В этом мы убеждены. Но мы не подозревали, что будет так тяжко…»

10 июля 1984 года на Международной пресс-конференции в палаццо Себеллини в Милане Андрей Тарковский объявил в своем невозвращении в Советский Союз. Пресс-конференцию открывал американский подданный Мстислав Ростропович. Тарковский говорил о причинах, побудивших его принять такое решение, о сыне, который по-прежнему находится в заложниках в Советском Союзе: «Нас поставили в ситуацию, которая вынуждает нас материализоваться, чтобы напомнить о себе и вынудить с нами посчитаться». В дневнике Тарковский записывает: «Это самый отвратительный момент в моей жизни».

Однако никакого впечатления на власть ни пресс-конференция, ни шум, поднятый в прессе, не произвели. «За неявку на работу» Тарковского увольняют с киностудии «Мосфильм», «Ностальгия» запрещена к показу. Сын с бабушкой по-прежнему находятся в Москве.

В 1985 году Тарковский в Швеции приступает к съемкам «Жертвоприношения». Во время съемок Тарковский узнает о болезни. В декабре 1985 года поставлен диагноз – рак легких. Страшный диагноз открыл дорогу к сыну – в январе сына и тещу, наконец, выпустили из Советского Союза. И как не подумать, сколь символично и название второй (и последней) итальянской картины Тарковского – «Жертвоприношение»… «Если исходить из сценария, то Горчаков приехал в Италию лишь на время. Но он в финале умирает. Другими словами, он не возвращается в Россию не потому, что не желает этого, а потому, что решение выносит судьба. Я тоже не предполагал, что после завершения съемок останусь в Италии: я, как и Горчаков, подчинен высшей воле. Еще один печальный факт, усугубивший мои мысли: скончался Анатолий Солоницын, исполнитель главных ролей всех моих предыдущих фильмов, который, по моим предположениям, должен был исполнять роль Горчакова в «Ностальгии» и Александра в «Жертвоприношении». Он умер от болезни, от которой избавился Александр и которая спустя несколько лет настигла меня самого».

Для спасения Тарковского было сделано все, лечение в лучшей парижской клинике вел муж Марины Влади Леон Шварценберг, два летних месяца Тарковский провел в антропософской клинике под Баден-Баденом. В мае в Стокгольме состоялась премьера «Жертвоприношения», фильм получает в Каннах Большой приз жюри. Приз вручен сыну Андрею. В октябре Тарковский снова попадает в клинику, а 5 ноября пишет завещание: «В последнее время, очевидно в связи со слухами о моей скорой смерти, в Союзе начали широко показываться мои фильмы. Как видно, уже готовится моя посмертная канонизация. Когда я не смогу ничего возразить, я стану угодным «власть имущим», тем, кто в течение 17 лет не давал мне работать, тем, кто вынудил меня остаться на Западе, чтобы, наконец, осуществить мои творческие планы, тем, кто на пять лет разлучил нас с нашим сыном… Когда я умру, я прошу ее (жену) похоронить меня в Париже, на русском кладбище. Ни живым, ни мертвым я не хочу возвращаться в страну, которая причинила мне и моим близким столько боли, страданий, унижений».

Андрей Тарковский скончался в ночь с 28 на 29 декабря 1986 года в клинике Хартман в Нюи-сюр-Сен. Советский Союз позволил приехать на похороны членам семьи: сестре, старшему сыну… Отпевание прошло 3 января 1987 года в соборе Александра Невского на улице Дарю в Париже. На ступенях церкви Мстислав Ростропович играл сюиту для виолончели И.-С. Баха, любимого композитора Тарковского. Тарковского похоронили на знаменитом православном кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

«Русский кинематографист Андрей Тарковский (1932 – 1986) здесь нашел свое последнее пристанище» — написано на мемориальной доске, установленной на доме номер 10 улицы Пюви-де-Шаван в Париже, доме, где находится квартира, подаренная знаменитым кинопродюсером Анатолем Дюмоном. В 1985 году мэрия Флоренции присвоила Тарковскому звание почетного гражданина и подарила ему квартиру на виа Сан-Никколо. Тысячи туристов каждый день проходят мимо дома номер 91 по виа Сан-Никколо, что ведет к знаменитой пьяццале Микеланджело, на левом берегу реки Арно, и видят другую доску: «Выдающийся режиссер Андрей Тарковский жил в этом доме в последние годы своей жизни в изгнании во Флоренции». И только в Москве больше нет дома №26 в 1-ом Щипковском переулке, дома, в котором жил Андрей Тарковский с 1934 по 1962 год. Здание снесено. Столичные власти обещают, что в 2009-2011 годах дом Тарковского будет воссоздан в первозданном виде. Хотя бы такую малость заслужил наш соотечественник, который в изгнании говорил о своем фильме «Ностальгия»: «Я хотел рассказать о русской форме ностальгии – о том типичном для нашей нации состоянии души, которое охватывает нас, русских, когда мы находимся вдали от родины. В этом я видел – если хотите – свой патриотический долг, так, как я его понимаю. Я хотел рассказать о похожей на судьбу связи русских со своими национальными корнями, со своим прошлым и своей культурой, своей землей, друзьями и родными, о той глубинной связи, от которой они не могут отрешиться всю свою жизнь – куда бы не забросила их судьба…».

Фотогалерея

Комментарии