Русская Ницца

Русская Ницца

Чуть ли не каждый холм от Канн до Ниццы связан с именами многих русских художников и лучших семей царской еще России...

Очарование. Именно такое ощущение, если, конечно, оно уместно на госпитальном погосте, не покидало меня несколько часов, пока любовался маковками и витражами русской православной часовни, неожиданно «открывшейся» за очередным поворотом старинного кладбища «Grand Jas». И всего-то в паре километров от знаменитой набережной Круазетт в Каннах. Там, среди многоцветной туристской толпы, то и дело встречаешь новых русских с золотыми, в палец толщиной, цепями, но узнаешь их не по этому непременному уже атрибуту — по многоэтажному мату: тоже ощущение не из слабых, тем более, что им, видимо, кажется, что здесь, на Лазурном берегу, кроме них никто по-русски и не говорит и не понимает. И уж, конечно, вряд ли им известно, что чуть ли не каждый холм от Канн до Ниццы связан с именами многих русских художников и лучших семей царской еще России. Удивительно наблюдать, но даже отпечаток руки знаменитой актрисы Татьяны Самойловой около дворца фестивалей и конгрессов оставляет их равнодушными... Едва взглянув, проходят мимо. А ведь фильм с ее участием — «Летят журавли», стал когда-то победителем именно Каннского фестиваля.

Сюда же, на кладбище, где во времена Первой мировой войны хоронили умерших в госпитале русских солдат из экспедиционного корпуса, российские туристы не приходят. И к одиноким крестам давно уже не приносят цветы... Русские же, живущие на Лазурном берегу еще со времен октябрьского переворота, слишком стары, чтобы приехать на окраину города, а их дети и внуки, не знающие порой уже и русского языка, прежней историей интересуются мало. А часовня? Оказалось, это простой склеп, фамильный, тоже давно заброшенный, что ощущаешь, лишь подойдя к нему совсем близко. Белый песчаник, из которого сложена эта часовенка с маковками и металлическими узорами, скрадывает возраст, а «выбелевшее» камень солнце лишь усиливает впечатление. Но литые узоры уже начали разрушаться, как и витражи. Не сохранилось и каких-либо надписей, кроме одной: «Baron Serge Von Derwis et FAMILLE». И дата: 1863-19... Другие подробности неизвестны, как не сохранилось и кладбищенских документов. И все-таки продолжение случилось. В Ницце, в бывшем дворце Кочубеев, где сейчас работает муниципальный музей искусств и в котором, наравне с картинами многим знакомой теперь Марии Башкирцевой, представлены многочисленные французские коллекции. Тут-то, в одном из проходов, и увидел огромный портрет солидной дамы в тяжелом парадном платье. Подпись точно такая же, как в Каннах: «Baron Serge Von Derwis», бароннеса Дервизъ, как писалась ее фамилия в России. Серж, французское имя ее мужа... Традиция.

Ну, а по дороге, еще в Каннах, очередной «русский» след — театр имени Александра Третьего на бульваре его же имени. Напротив — красивая, ажурная церковь Архангела Михаила, освященная в декабре 1894 года. Служба еще не начиналась, но ворота были открыты и мы вошли. При входе памятная доска: «Строители-уполномоченные протоиерей Георгий Остроумов, князь Сергей Михайлович Голицын, Михаил Сергеевич Волков, Константин Степанович Сильвинский, архитектор Нуво...» Рядом дописано: «Храм сооружен на земле, пожертвованной Е.И и А.Д.Скрипицыными при протоиерее Г. Остроумове...Закладка храма была 23 апреля (5 мая) 1899г. Освящен 22 ноября (4 декабря)1894 г. Главными жертвователями были Его Императорское величество государь император Николай Александрович...»

Среди многочисленных икон, зачастую пожертвованных сюда уже после 1917 года, вдруг встречаю еще одну доску. И тут, оказывается, не обошлось без большевиков: «В молитвенную память об усердном сотруднике по созданию св.храма сего Федоре Платоновиче Чихачеве, погибшем в тяжелом заточении во время революции в Н.Новгороде 6 сентября н.с. 1919 года на 59 году жизни». Сколько нужно было уничтожить соотечественников, чтобы не только в России, а по всему миру встречать такие эпитафии. С чем столкнулся и в Ницце. И тоже в храме. Русском. Православном, Святителя Николая. В самом центре города. Как раз на пересечении бульвара Царевича и улицы Николая II, названной так, вот совпадение, 7 ноября 1911 года! Сам собор построен на шесть лет позже церкви в Каннах, но, как и там, при прямом участии царской семьи и князя Сергея Голицына. О самом храме говорил с настоятелем, отцом Иоанном и с одним из священников, Михаилом Филиппенко, предки которого бежали от большевиков, с церковным старостой Алексеем Оболенским, семья которого тоже немало пострадала. А юный живописец Леонид Пяновский, создававший храмовые иконы? Знать бы ему в 1912 году, во время освящения новой церкви, что всего через пять лет, он, недавний выпускник знаменитой «строгановки», вновь вернется сюда, но уже как эмигрант. В России останутся его документы. Их спустя 90 лет разыщет и покажет мне директор государственного архива литературы и искусства Татьяна Горяева, копии — и личного дела, и диплома, я и привезу во Францию. Он родился 2 мая 1885 года в Пятигорске, в семье отставного генерал-майора Адама Александровича Пяновского. С 1902 по 1905 годы учился в Строгановском училище, 1 ноября 1906 года зачислен на должность преподавателя и заведующего в Филиальном отделении Императорского Строгановского училища в Троице-Сергиевом Посаде. Уже в Ницце, по случайности, найдется и ответ, почему в разных исследованиях Леонида Пяновского, автора соборного иконостаса, будут называть то «Пиановский», то «Пьяновский»... Одна старая эмигрантка, вместо ответа на заданный вопрос, молча взяла от огромной иконы при входе с надписью «Образ сей сооружен в память государя императора Александра II...» свечу и поднеся ее чуть ли не к самому полу, попросту сказала: «Смотри». И выступили красные, скорописью выведенные буквы: «Pianovsky Moscou 1912». В личном деле художника и в его дипломе значится по-русски, «Пяновский». И вся загадка.

Все остальное, связанное со строительством, а это чертежи, сметы, рисунки, эскизы — хранится в местной мэрии. Старшему коллеге Пяновского, автору проекта Свято-Николаевского собора архитектору Михаилу Преображенскому повезет меньше: все построенные им церкви в России будут разрушены, сохранятся лишь зарубежные, в том числе эта, в Ницце. Сам он будет уволен из Академии художеств, выселен из своей академической квартиры и след его «затеряется» в советских временах. О такой судьбе Преображенского станет известно лишь несколько лет назад, когда в России, как водится к очередной юбилейной дате, к 150-летию со дня рождения зодчего, вернутся к подробностям биографии архитектора. Тогда-то, по случайно найденной в какой-то конторе справке с просьбой Преображенского дать ему пенсию, мы и узнаем, что знаменитый академик и автор красивейших храмов, построенных им в десятке стран мира, от Эстонии и Болгарии до Италии и Франции, причем, в любимом им «русском стиле», последние годы вел небольшую научную работу в мало кому известной академии материальной культуры.

Удивительные судьбы, повторить которые вряд ли возможно еще раз...

Первая же встреча это и подтвердила. Знакомимся: Володя Ребиндер, церковный звонарь, казначей и певчий. Фамилия знакомая. И правда, это про его отца я не раз слышал и от французских друзей и от писателя Владимира Аксенова во время интервью в Биаррице. Там, в православной церкви Покрова Пресвятой Богородицы, построенной еще в 1892 году, почти 30 лет и служил священник Александр Ребиндер. Протоиерей. Спросил, как семья оказалась во Франции.

— Вообще-то, в 20-е годы, когда отец бежал из Харькова. Кстати, он был одним из первых студентов, уже здесь, во Франции, нового Свято-Сергиевского богословского института. До этого учился в Чехословакии и Германии. Мама, Елизавета Яковлевна, человек питерский, во Францию приехала через Польшу. 93 года прожила...

Этот грузный человек с легкой одышкой ждал меня перед входом на колокольню. Сразу интересуюсь, сколь часто приходится проделывать подъемы и спуски:

— По несколько раз в неделю, в дни, когда есть служба. Каково «хозяйство»? Девять колоколов. Восемь привезены еще из России, а самый большой лили в 1912 году в Марселе, — отвечает Владимир.

Заторопившись, предложил продолжить разговор после службы. Сразу соглашаюсь, благо впереди еще несколько встреч, но и увидеть Никольский собор с высоты хочется не меньше, потому обещаю с расспросами не приставать.

Поднимаясь, все же немного расспрашиваю и о соборе. Не без некоторой гордости Володя говорит, что их храм стал собором намного раньше, чем самый авторитетный храм «русской» Франции — святого Александра Невского и Пресвятой Троицы на парижской улице Дарю:

— Там церковь получила ранг «кафедрального собора» лишь в 1951 году при митрополите Владимире (Тихоницком), мы — почти сразу после освящения и сделано это было по определению Святейшего Синода: как самому красивому и ценному русскому приходу. После нескольких лестниц и переходов добираемся до площадки колокольни. Как и весь Храм, башенка покрыта каменной резьбой. Прямо перед глазами, с трех сторон — золоченые царские орлы и нервюры многогранных крыш, покрытых цветной черепицей... Пока Володя «работает», с высоты оглядываю и сам собор, и участок вокруг... Вид — изумительный. Еще удивительнее, толпа зевак снизу, немало людей вижу в окнах близлежащих домов: колокольный звон, да еще в пять вечера, привлек внимание... А посмотреть есть на что, не только послушать. Вот она, знаменитая вилла Бермон, купленная еще императором Александром II. За зданием собора небольшая часовня из мрамора в византийском стиле, хорошо видимая с колокольни и сооруженная еще в 1867 году мастером Франческо Ботта по проекту Давида Грима. Иконы писал Тимофей Нефф. Тут сразу замечу, что лучшим произведением живописца Неффа, и самым известным, по праву считаются иконы Исаакиевского собора. А о Давиде Ивановиче, уроженце Санкт-Петербурга, стоит добавить, что происходил он из старинного немецкого рода, что среди его самых известных проектов — Великокняжеская усыпальница в Петропавловской крепости. Ну, а все, что делалось ими здесь, на вилле Бермон, было посвящено памяти умершего тут сына императора Александра II — цесаревича Николая Александровича. Освященная в 1868 году, часовня стала местом паломничества православных верующих. На месте, где когда-то стояла кровать умирающего цесаревича, и сегодня лежит черная мраморная плита с чугунным крестом, а также находится небольшой алтарь с иконами профессора Академии Художеств Тимофея Неффа.

Со временем возникла потребность иметь в Ницце более вместительный храм, что и стало главной заботой русских — построить в Ницце большой храм с куполами и колоколами, во всем величии византийско-русской церковной архитектуры. Этим однажды прониклась и приехавшая отдыхать на Ривьеру вдовствующая императрица Мария Федоровна, вскоре ставшая попечительницей «Строительного комитета» по сооружению новой церкви. Неспроста прямо под колокольней можно видеть огромную памятную плиту: «Сей Соборный Храмъ сооруженъ монаршьимъ попечениемъ и щедротами Государя Императора Николая II и Его Августейшей Матери, Вдовствующей Императрицы Марiи Феодоровны. Освящен 4/17 декабря 1912 года». Надпись сделана на русском и французском языках. Проектирование нового храма поручили профессору Императорской Академии Художеств в Санкт-Петербурге Михаилу Преображенскому, к тому времени только закончившему строительство новой православной церкви во Флоренции — храма Рождества Христова и святителя Николая Чудотворца.

Начав c предыстории возведения собора, перейдем к архитектурным идеям его «русского стиля». Кто не знает, короткое совсем пояснение — это творчески переосмысленная к концу ХIX — началу ХХ века «схема» возведения московских и ярославских церквей XVII века. Выбор стиля, общая концепция строительства, «привязка» здания к местности, разработка деталей и внешнего оформления Свято-Николаевского собора были за Преображенским. Составление сметы, надзор за строительными работами поручили четырем архитекторам из Ниццы. Отдельными «направлениями» были каменные работы и облицовка фасада. Что же получилось... Пятиглавое золоченое здание, высотой в 50 метров, выстроено из светло-коричневого немецкого кирпича и имеет пять золоченых глав, покрытых красивой цветной черепицей. По сторонам колокольни — два высоких белокаменных крыльца, увенчанных шатрами с золочеными по цинку орлами. Но, если сооружение двух крылец в Ницце было «подсказано» Преображенскому участком строительства, выбранным на углу двух равных улиц (по проекту, на каждую должно было выходить по крыльцу), то все детали их оформления были «заимствованы» у создателей Покровского собора «на рву» в Москве, больше известном как храм «Василия Блаженного».

Купол сделан из бетона, фасады украшены флорентийскими изразцами и мозаичными иконами, исполненными в петербургской мастерской В. А. Фролова по эскизу художника-иконописца Михаила Васильева. Небходимая ремарка: из всех храмов, где работал этот мастер в России, сохранилась лишь внутренняя отделка в Морском Никольском соборе Кронштадта. Но говорим о Ницце. На передней стене каждого крыльца над арками расположены мозаичные иконы с изображениями, соответственно, святого Александра Невского и святой Марии Магдалины, небесных покровителей императора Александра III и Марии Федоровны. Обе иконы имеют «обрамление» из резного мрамора и сверху, сравнительно небольшие по размеру, балдахины из чеканной позолоченной меди. Что касается, скажем, иконографии при изображении святого Александра Невского, то здесь художник Михаил Васильев, выполнявший эскизы, придерживался установившейся в то время традиции: с 1724 года по указу Святейшего Синода Александр Невский изображался только в великокняжеских одеждах. От этого канона в середине ХХ века первой «отойдет» художница Елена Львова, член парижского общества «Икона», снова написав князя в образе схимника...

Да, нельзя не упомянуть и о позиции архитектора Преображенского, стремившегося во всех составляющих своего проекта в Ницце точно следовать «русскому стилю» и о позиции Строительного комитета во главе с князем Сергеем Голицыным, позиции, поддержанной Императором Николаем II: чертежи и эскизы заказывать только русским художникам, специалистам по церковному православному искусству. Потому и престол, и иконостас, и иконы и даже священные сосуды Свято-Николаевского собора были сделаны именно в России. Только здесь, как считали заказчики проекта, были мастера, обладающие знаниями, необходимыми материалами и оборудованием, чтобы полностью осуществить замысел зодчих, мастера, привыкшие к выполнению таких работ.

Сейчас, видя вокруг такую красоту, сложно представить, что на многие послереволюционные годы именно этот собор стал для большинства русских символом потерянной ими России, ее искусства. Сохраненных уже ими, эмигрантами, обрядах и святынях христианской веры, когда царская семья после расстрела в Екатеринбурге «превратилась» в «Свв.Новомучеников и Исповедников Российских». Тогда же на иконах, в том числе здесь, в Ницце, появились новые для русского церковного живописного письма образы. Но художественная ценность таких вот храмов русского зарубежья не только в сохраненном до наших дней стародавнем прошлом России: строили-то их выдающиеся архитекторы, иконописцы и художники на вклады людей, которых знала вся Россия!

Впрочем, тут появились и свои святыни. Чудотворные. Первую из них мне показал священник Михаил Филиппенко, как только я спустился с колокольни. Мой прежний провожатый и собеседник Владимир Ребиндер остался на хорах, где расположился церковный хор... До начала службы несколько минут, а потому спешим. История, не менее захватывающая, чем все вокруг.

— Видите, впереди, на аналое перед солеей находится икона святителя Николая Чудотворца в резном киоте из орехового дерева ручной работы, — начинает священник.

Я сразу «перевожу»: аналой — высокий столик перед нами с отцом Михаилом, на котором лежит икона, солея — небольшое возвышение перед иконостасом, где проходит служба. Снова слушаю:

— Раньше икона принадлежала цесаревичу Николаю Александровичу, старшему сыну императора Александра II и при его кончине в Ницце находилась около смертельного одра, — рассказывает священник.

— А когда на том самом месте, где он скончался, была сооружена часовня в его память, икону повесили над входом, на улице, где она оставалась долгие годы. Понятно, что красочный слой начал разрушаться. Олифа, покрывавшая икону, стала собираться в темные капли, и вскоре все изображение так потемнело, что рисунок и краски стали неразличимы. Тогда икону сняли и повесили в алтаре нового собора, с внутренней стороны иконостаса, ликом к Святому Престолу.

Прошло 20 лет и в мае 1935 года, как раз под летний праздник святителя Николая ночной сторож во время обхода обнаружил на иконе странные — более светлые и слегка окрашенные пятна, которые прямо на глазах увеличивались. Это обновление продолжалось до тех пор, пока чудесным образом не стали ясно различимы как рисунок иконы — изображение святителя Николая, так и ее первоначальные краски. Постепенно икона стала такой, какой мы ее видим и сегодня. Эксперты, к которым обратились тогда священники, заявили, что найти научное объяснение этому явлению невозможно и что все случившееся естественными причинами объяснить невозможно.

— Верующие же увидели в этом чудесное проявление промысла Божия, икону перенесли в храм и поместили перед левой солеей, где она и находится, — закончил рассказ отец Михаил. — Попробуйте сфотографировать, но мало у кого получается.

У меня получилось. Уже после службы узнал подробности из жизни семьи самого священника. Как и у большинства из нынешних прихожан собора, его предки оказались... беженцами.

— По маминой линии мы Дерюгины. Про дворянское звание как-то теперь говорить неловко, но так есть. Дерюгины, между прочим, до революции имели здесь маленькую виллу, совсем маленькую. К сожалению, это совсем не помогло после эмиграции, потому что Дерюгины были большими патриотами, и когда государь-император попросил всех русских «вернуть капитал» на родину, чтобы бороться против немцев, то мои предки продали дом и все деньги отдали в казну. Всего через три года судьба «выбросила» их из России, так как, сами знаете, всех, кто имел какие-то должности, кто был дворянином, преследовали. Вот семья вновь и оказалась в Западной Европе, но уже нищей. Мама рассказывала, как скитались на улицах Берлина, как голодали. Да, дедушка, Георгий Михайлович Дерюгин был в России предводителем дворянства Псковской губернии и членом государственной думы, и вот...

У предков со стороны отца история иная. Они выехали из России во время Второй мировой войны. Мой дед, протоиерей Сергий Филиппенко долгие годы служил в Киеве и пострадал во время советских гонений против церкви: сидел сначала в тюрьме, потом в лагере. Главная его вина, что он был исповедником. Жуткое время. Его жена не имела права работать, сын, мой отец, не мог учиться. Помните, аббревиатуру «ЧСИР»? Член Семьи Изменника Родины. Очень было тяжело, но он как-то остался в живых. А гонения... Видите, теперь и я священник!

Отца Михаила я не прерывал вопросами, хотя порой возникали паузы — вспоминать о прошлом семьи ему было тяжело!

Чтобы не мешать, потихоньку рассматриваю собор изнутри. Все отчего-то напоминает храмы Московского Кремля. Оказалось потом, что так и есть. Старина эта — из древней России.

В 1901 году проект Свято-Николаевского собора в Ницце был одобрен и Императрицей Марией Федоровной, и Священным Синодом. Строительство Собора, вмещающего 625 человек, было завершено в 1909 году, освящение церкви состоялось 4 декабря 1912 года. Внутренняя отделка заняла целых три года. Эскиз, проектирование, а затем и сооружение трехъярусного иконостаса принадлежат московскому художнику Леониду Пяновскому. Иконы в нем, частью копии с лучших образцов древних икон Ярославля и старинного Успенского собора в Кремле. В центре иконостаса, прямо над Царскими Вратами находится «Деисус», изображение Иисуса Христа, сидящего на троне и окруженного ликами Божьей Матери и Иоанна Крестителя. Это «Моление» — копия с оригиналов, которые находятся сейчас в иконостасе собора святого Ильи Пророка в Ярославле. При проектировании самих Царских Врат  Л. Пяновский также использовал аналог ярославской церкви святого Ильи Пророка, только более древний, чем установленнный там сейчас. Нынешние, в стиле барокко, «появились» лишь в середине ХVII века. Тогда же прежний иконостас — тябловый, заменили на существующий и в наши дни — барочный: иконы на нем устанавливались на горизонтальные деревянные брусья, так называемые «тяблы» — ярусами, вплотную, одна к другой. Ювелирную часть, а иконостас в Ницце «объединил» чеканку, резьбу по металлу, бронзовое литье, делала знаменитая фирма Ивана Хлебникова, официальный «поставщик Двора Его Императорского Величества», занимавшаяся незадолго до получения заказа для Ниццы изготовлением церковной утвари и иконостасов... для Успенского собора Московского Кремля, чуть раньше — для Благовещенского собора. Последний ее владелец — старший сын Ивана Петровича Хлебникова, московского купца 1-й гильдии, Михаил Иванович Хлебников, как и отец, был награжден многими орденами и медалями, став даже почетным гражданином Санкт-Петербурга.

Выбор фирмы для работы над иконостасом был предопределен не только ее статусом как Поставщика Двора, но и высоким профессионализмом мастеров. Они зарекомендовали себя людьми с оригинальными идеями при воплощении художественных замыслов. Позолота, разноцветная эмаль, чеканная медь и литая бронза, бронзовые конструкции — часть их работы для Ниццы.

Помимо иконостаса это еще и тяжелый бронзовый семисвечник, и престол в алтарной части собора: он довольно оригинального решения и также отличается от престолов, обычно устанавливаемых в русских православных церквах. В чем же его необычность и оригинальность? Вместо тяжелых драпировок из шелковых тканей, украшенных золотым шитьем, которыми, как правило, покрыт престол этот в Свято-Николаевском соборе, мастера фирмы И. П. Хлебникова украсили изображением Тайной Вечери и орнаментом из чеканной меди и литой бронзы. Большинство икон Свято-Николаевского собора, судя по документам, выполнено художником Глазуновым (никаких других сведений об этом живописце, кроме упоминания в архивных материалах собора его фамилии — не сохранилось) в духе школы Симона Ушакова. Как известно, Симон Ушаков, иконописец XVII века первым внес «черты» реализма в классический «образ» икон еще византийской школы, часто предавая ликам святых черты конкретных людей, ввел светотени, объемность построения образа, первым соединив и традиционную древнюю русскую иконопись с западноевропейским церковным искусством. Осуждая древние темноликие иконы, иконописец призывал «писать светло, румяно, тенно и живоподобно». Во многом эти приемы в иконописи Свято-Николаевского собора Ниццы и воплотил Пяновский как раз с помощью «изографа» Глазунова.

Среди художников, занимавшихся оформлением и художественной росписью Свято-Николаевского собора, упоминается и фамилия известного иконописца Михаила Васильева, работавшего с архитектором М. Т. Преображенским еще во Флоренции при сооружении православной церкви Рождества Христова и святителя Николая Чудотворца. Насколько известно, там он писал иконы на Царских вратах и малые, «пядлые» иконы — т.е. размером в пядъ, образующие нечто вроде второго яруса иконостаса с образами небесных покровителей детей Императорской четы. В Ницце же, кроме мозаичных икон на внешних стенах собора, выполненных по его эскизам мастером Фроловым — а это иконы святого Александра Невского и святой Марии Магдалины, небесных покровителей Александра III и вдовствующей Императрицы Марии Федоровны, Михаил Васильев написал запрестольное изображение Святой Троицы, которое обычно прихожане не видят.

Два главных образа иконостаса — «Корсунской Божьей Матери» и «Нерукотворный Спас», написаны Л. А. Пяновским в 900-х годах в его московской мастерской и являются творчески «переработанными» копиями древнерусских икон: «Нерукотворный Спас» — это список с иконы из иконостаса Успенского собора Московского Кремля, «Корсунская Божья Матерь» — копия иконы из Архиерейских палат Ростова Великого. В иконах верхнего ряда иконостаса с фигурами пророков и евангелистов святые изображены в ярких одеждах с использованием традиционных ярославских цветов — красного, синего, желтого, со светлыми в полуобороте ликами святых, изображенных в полный рост, так же как и в иконах на «дьяконовских» дверях, ведущих в алтарь с изображениями Архангела Гавриила (слева от Царских Врат) и Архистратига Михаила (справа от Царских Врат). При этом художник использовал столь же яркую красочную палитру для икон всего иконостаса, выбрав, скажем, для фигуры Архангела Гавриила белый и розовый тона, для изображения Архангела Михаила красный, черный и белый.

Иконы первого ряда, самого нижнего, это их называют «местными», посвящены Святителю Николаю, покровителю Собора и помимо образов «Нерукотворного Спаса» и «Корсунской Божьей Матери» включают также и икону Великомученицы Александры, римской императрицы, написанной Пяновским в ризе с византийскими орлами.

Сам Леонид Адамович, помимо проекта иконостаса, выполнил несколько ответственных живописных работ, в частности, помимо икон Корсунской Божьей Матери и Нерукотворного Спаса, создав эскизы для всей фресковой живописи Собора. Его вдохновляли фрески храма Иоанна Крестителя в Толгском монастыре под Ярославлем, где он провел несколько месяцев. Сама роспись была сделана итальянским художником Дезиониори. Учитывая большие размеры Свято-Николаевского собора, простого копирования было бы недостаточно, потому художник учел новый масштаб, более ярко подчеркнув некоторые контуры, чтобы они лучше гармонировали с остальными элементами внутреннего убранства храма. В архивных материалах, хранящихся сегодня в мэрии Ниццы, говорится, что предполагалось украсить стены собора большими картинами на евангельские темы, чего, к сожалению, не случилось. Однако, об этом намерении «говорит» существующий и поныне орнамент, который должен был обрамлять главные сюжеты, а теперь стал лишь частью декора, зачастую плохо сочетающийся с тонами красок в общей отделке здания. Но представление, как бы выглядел проект, будь он осуществлен до конца, получить можно, хотя этот орнамент сейчас выглядит «инородным» в общем интерьере собора. Не помог и проведенный недавно ремонт, когда орнамент был существенно обновлен, а его цветовая гамма стала соответствовать общему цветовому строю интерьера всего внутреннего убранства собора.

Оказавшись в эмиграции, Пяновский многие годы посвятит реставрации первоначальной, дореволюционной еще живописи собора. Живя здесь же, в Ницце, он написал и несколько новых икон для Свято-Николаевского собора, в том числе, «Святых покровителей Императора Александра II и членов Его семьи» и «Святых покровителей Императора Николая II и членов Его семьи». Эти иконы одинакового размера и стиля установлены по обеим сторонам иконостаса и являются как бы его продолжением. Они были пожертвованы храму русскими эмигрантами, среди которых оказался и сам Л. А. Пяновский.

В центре композиции первой иконы, установленной справа от иконостаса: «Святые покровители Императора Александра II» — святой князь Александр Невский. Он изображен в воинской кольчуге, на плечах — царская мантия, подбитая горностаевым мехом. Известно, что перед смертью Александр Невский принял схиму с именем Алексей, а схима — высшая степень монашеского чина.

На парной иконе — «Святые покровители Императора Николая II и членов Его семьи». Ее мы видим слева от иконостаса. В центре композиции — святитель Алексий, «митрополит Московский и Всея России чудотворец» (1292-1378 гг.). На голове — куколь белого цвета в форме круглого колпака с изображением «серафима» («пламенный», означает божественную любовь и божественный жар), повседневный головной убор русских митрополитов, а затем и патриархов. На втором плане иконы — образы святителя Николая Мерликийского, великой княгини Ольги и царицы Александры — с царскими коронами, а в простых белых покровах — святые Татьяна, Мария Магдалина, Анастасия. Фоном иконы служат чеканные узоры, удачно соединенные с живописью через картуши и нимбы над головами святых ручной работы.

Еще об одной «детали» внутреннего убранства церкви, также имеющей прямое отношение к иконостасу, не могу не упомянуть. Это две большие иконы в киотах, стоящие перед клиросом, которые также сразу привлекают внимание: левая изображает в полный рост святого апостола Петра в обрамлении житийных клейм, как и правая икона — Божьей Матери «Всех скорбящих радость». Опять же, в едином для всего иконостаса стиле, иконы «обрамлены» рамами из чеканной меди и литой бронзы, покрыты резьбой ручной работы. Над ликами — стилизованные кокошники, непременный атрибут храма «русского стиля», сами киоты увенчаны чеканными крестами с полумесяцем и литыми изображениями шестикрылых серафимов, изображенных в виде детских головок с шестью крыльями. «Серафим», значит, «пламенный», что вполне соответствуют образу, тем более, в церковной лексике «серафим» означает божественную любовь и божественный жар и крылья словно «переходят» в языки пламени. Нужно заметить, что икона «Святой апостол Петр с житием» была пожертвована собору в память Петра Аркадьевича Столыпина, министра, убитого в Киеве всего за год до освящения Свято-Николаевского собора. А еще через 5 лет все использованные тут и архитектурные, и иконописные «детали», напрямую связанные с прототипами из России, приобрели особую значимость. Церковь в одну ночь стала и художественным, и духовным центром для россиян, потерявших родину после переворота 1917 года. Но художественная ценность Собора, это и сохраненное до наших дней прошлое, причем, как совсем далекое — ведь здесь иконописные аналоги допетровской еще Руси, так и совсем недавнее.

Именно с этого, извинившись за некоторую высокопарность, начал рассказ еще один прихожанин, Алексей Оболенский. Он вместе с Владимиром Ребиндером спустился с хоров, где пел во время богослужения. Я тут же спросил, имеет ли он какое-то отношение к персонажу распространенной теперь «белогвардейской» песни... Помните: «Корнет Оболенский, налейте вина»...

Засмеявшись, Оболенский заметил, что род их очень многочисленный и, в свою очередь, вспомнил про декабриста Евгения Оболенского, одного из руководителей восстания 1825 года.

— Я, наоборот, за монархию! Хотя, мой дед, Владимир Андреевич Оболенский был кадетом и членом первой государственной думы, одновременно оказавшись в числе «подписантов» Выборгского воззвания, что, конечно, отличало его от многих собратьев-аристократов.

— Хорошо сказано: собратья-аристократы!

— Ха, а во время революции он был уже членом крымского правительства. И вынужден был спасать свою шкуру от большевиков. Да, да, на корабле «Вальдек Хусо», такой был. И он смог вывезти своих старших детей. Старших, потому что по возрасту они уже участвовали в белом движении... Но расстреливали потом не только тех, кто участвовал в белом движении.

— И какой путь был дальше? 

— А дальше Константинополь. Но у моего деда были родственники во Франции, уехавшие сюда еще до революции, сестры Мещерские, которые помогли на первых порах. И он оказался в Париже. Там он, конечно, был страшно обеспокоен судьбой жены и младших детей. Но ему опять повезло, потому что он был дружен с Масариком, так что удалось выцарапать всех членов своей семьи. Но он совершил понятную теперь ошибку — считал, что большевистский абсурд не продлится долго, а потому нужно во что бы то ни стало быть готовым к возвращению и обязательно дать детям русское воспитание. И поэтому старших детей «записал» в Русский университет Праги, младших в русскую гимназию, в общем-то, испортив им судьбу. Потому как вместо того, чтобы сразу начать учить французский и записаться во французские школы, и быстро сделаться французскими гражданами, они сначала были в Праге несколько лет. Доучились там, получили дипломы, которые, естественно, абсолютно были ни к чему, потому что, когда приехали во Францию, уже было не до учебы. Уже надо было зарабатывать... Владимир Андреевич, когда начались волны репатриации, все свои усилия прилагал, чтобы переубедить друзей, которые клюнули на зов этих «советских сирен», что возвращаться в Советскую Россию, и в 38-м, и в 48-м — это возвращаться на гибель...Мой дед написал потом очень большой труд, который опубликовало издательство Солженицына еще в Америке: «Моя жизнь, мои современники». Но это была копия, рукопись он перед войной послал в Прагу Петру Бобровскому, когда там собирали свидетельства и архивы по русской истории. Но все это после прихода Советской армии и расстрела Бобровского в Москве тоже попало в СССР и находилось в архиве Музея революции. Я во время оттепели был в Москве, видел этот архив, у нас оказалась копия, которую потом и передали Солженицыну. Так история тоже поворачивается, — отчего-то невесело закончил Оболенский, складывая в шкаф привезенные уже мной документы художника Пяновского.


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская