Этот русский китайский Харбин...

Россиянам, и особенно — амурчанам, интересны и полезны все точки соприкосновения с жизнью Поднебесной. Да оно и понятно: ближнего соседа знать получше не мешает. Кстати, и в русском, и в китайском языках бытует издавна народная пословица о том, что ближайший сосед бывает дороже дальнего родственника. С ним обычно делятся хлебом и последней горсткой соли...

Из истории заселения левобережья Амура русскими. 1856-й год. Третий казачий сплав по Амуру . На Стрелке — где полноводная Зея впадает в Амур — установлен Усть-Зейский казачий пост. Протяжные казачьи песни беспокоят китайских чиновников, то и дело проплывающих по Амуру в длинных лодках с крытыми каютами. Песни завораживают и одновременно вызывают тревожное недоумение китайских караульных: «Надолго ли эти русские здесь? Правомерно ли их появление по всему берегу от самой Шилки? Что сулит такое соседство Китаю? Действие Нерчинского договора еще не отменено, ведь для этого должно быть подписано новое двустороннее соглашение! А эти песни...»

Между тем, служивые на левом берегу заготавливают дрова и строят продовольственный склад, роют ямы под землянки, где предстоит зимовать малому отряду...Временно — не временно, а до заключения известного Айгуньского Договора, коим левобережье Амура и, собственно, сама великая река стали собственностью Российской Империи, еще должно было пройти два года... Мудрый и талантливый генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Николаевич Муравьев-Амурский столь разумно и уверенно строил политику ведения диалога с Китаем, что у китайского императора к 1858-му году не было сомнений в том, что с русскими можно соседствовать спокойно: казаки проявляли себя вполне толерантно и на международном, и на обычном житейском уровне...Распахивают земли, обзаводятся хозяйством, рыбачат и строят жилье, с заречным народом не конфликтуют, наоборот — настроены весьма миролюбиво...

Приамурье по причине особой пограничной близости с провинцией Хэйлунцзян исторически строило отношения на мирной основе. И, что скрывать, дружелюбие в сочетании с народной дипломатией простых людей довольно часто заставляет изменять отношения больших политиков. И мужи государственные становятся мудрее в своих решениях.

Гастроли коллектива Амурского театра драмы в Харбин дали полезный опыт и российской, и китайской сторонам. Артистам, зрителям, таможенникам, руководителям управления культуры области, дирекции театра. Можно сказать, что в некогда русский город Харбин после долгого перерыва приехали русские артисты не в качестве туристов, а с миссией куда более серьезной, ответственной. И, что уж точно, благородной: участие в фестивале, посвященном 60-летию окончания Второй мировой войны и освобождения Северо-Востока Китая от милитаристов, со спектаклем «Я люблю тебя, эскадрилья!» К тому же — короткая гастроль, в которой сыграно было три спектакля, вполне оправдала себя как «репетиция» перед дальнейшими гастролями в Пекин, где в программе Года России в Китае проходил международный фестиваль русской драмы.

«Репетиция», то бишь поездка в Харбин, показала, что при всей специфике китайского зрителя, который исторически приучен к ярким зрелищам, где вольготно массовым танцам, где много музыки и пестрые костюмы ― и все вплоть до цирка и клоунады, — тем не менее, наша русская драма может восприниматься адекватно. Следовало внимательно и серьезно отнестись к переводу: шутка ли — в двухнедельный срок перевести литературное произведение и соотнести все это с режиссурой, игрой актеров, музыкой и танцевальными номерами в готовом и уже более двадцати раз отыгранном спектакле. Спасибо другу-писателю Ли Янлену! Мой коллега по писательскому цеху хоть и человек мира, а прежде всего — писатель. Член Союза писателей России и Всекитайского Союза. Творец, мыслящий на двух языках, пишущий на русском и на китайском. И, что весьма и весьма важно в харбинском контексте, с предельной корректностью, нежным вниманием относится к русской эмиграции. Удивительный факт: чтобы издать многотомник Русской эмигрантской литературы в Китае, продал завещанный родителями дом и выплатил недостающие по счетам деньги издательству. Профессор Цицикарского, Харбинского, Даляньского университетов, Ли Янлен еще и очень любит Благовещенск. Здесь Амурскому театру, наверное, повезло. Перевод был профессиональным, понятным. С такой задачей под силу справиться лишь настоящему профессионалу, отлично владеющему русским языком и мыслящему по-русски. Это была немалая часть успеха. И вот — Харбин...

Из массы впечатлений сразу нелегко выбрать наиболее значимые. Не потому ли путевые заметки любителей вояжировать по экзотическим странам отличаются необычайной эмоциональностью. И кажутся очень уж восторженными...

А посему, дорогие читатели, не взыщите, ибо впечатлительность творческих людей, коими являются артисты, художники, режиссеры и вообще театралы, — общеизвестна.

Гастроли в Харбине того стоят.

Огромный культурно-торговый и спортивный комплекс «Хунбо» Международной Харбинской Ярмарки, где и находится «Глобал-театр», потрясает своим необычным архитектурным решением, сиянием стекла и серебристого металла, не говоря уже о сочетании форм, от падающей высотной башни до суперсфер, составляющих строение. Зрительный зал «Глобал-театра», рассчитанный на 1650 мест, оснащенный отличным оборудованием, несмотря на внушительные размеры, выглядит уютно и не подавляет, а создает приятное ощущение комфорта, поднимает настроение.

С таким вот приподнятым настроением и играли амурские артисты спектакль «Я люблю тебя, эскадрилья!». С ним же, с приподнятым, харбинские зрители принимали амурских артистов, несмотря на колоссальные различия китайской и русской культур.

Заслуженный артист Республики Бурятия Юрий Роголев после первого же спектакля сделался любимым майором Булочкиным для всех (их было немало...), окружающих амурский коллектив китайских друзей. И, что особенно симпатично, сближение произошло у Юрия Владимировича с харбинским жителем, известным в России как один из последних русских в Харбине, — Николаем Николаевичем Заикой. Он пришел в гостиницу «Глория» в день приезда театра в Харбин, и, слава Богу, все время гастролей был своего рода ангелом-хранителем. Он посмотрел спектакль дважды, на одном снимал действо любимой и заботливо оберегаемой от сотрясений и внешних воздействий камерой. «Это моя вторая жена», — шутил Николай Николаевич, не давая камеру никому даже подержать. Жена, впрочем, как и вся его семья — сыновья и внуковья — проживает в Австралии. А он — в небольшом кирпичном домике одного из центральных харбинских кварталов.

Между прочим, войдя в дом, я вдруг потерялась во времени: было такое ощущение, что попала в свое собственное раннее детство — в таком же доме жила наша семья, такие же были двери и высокие потолки, такая же большая, горячая и нарядная печь-голландка в матово мерцающих плитках-изразцах. И комнаты, выходящие в коридор, а не в прихожую. Правда, здесь жилую часть домика явно «отсекли» волевым решением харбинские чиновники, оставив хозяину лишь половину старинного особняка.

— Вот эту полочку, — показывает Николай Николаевич гостям из Благовещенска, — мой дедушка прибивал. А недавно я получил печальное известие: мой дом будут сносить. Но я еще поборюсь! — Природное русское упорство не дает этому удивительному человеку согласиться с тем, что взамен родного и любимого дома ему полагается денежная компенсация. — Мне их деньги ни к чему. Мне вот это... — обводит заблестевшим взглядом стены с многочисленными фотографиями старого, еще русского, Харбина, упирается глазами в «майора Булочкина». — Правда, товарищ майор? Наливай! С Богом!..

В русском Харбине (Николай Николаевич в слове «Харбине» делает ударение на последнем слоге. Так делали все русские эмигранты и их потомки...) православие всегда было на главном месте в жизни эмигрантов из Советского Союза. На реке Сунгари в день Крещения 19-го января ежегодно проходил молебен у специальной проруби. Народу собиралось великое множество. Но в январе 1932-го года что-то помешало. Не случилось. На реке в лютый крещенский мороз никого не было. И молебна — тоже.

— Летом того же года река Сунгари залила город. Много тогда было разрушений, люди погибли. Китайцы поговаривали, вспоминая то жуткое наводнение: «Люди не пришли зимой к воде, вот сама вода и пришла к людям. С бедою», — рассказывает Николай Николаевич Заика, сам не раз слышавший эту историю от своего отца, пережившего все горести эмиграции. На старых снимках — дома в воде, Храм святой Софии, Чуринский магазин...

— А из льда на Сунгари обыкновенно крест делали, фонариками подсвечивали.

Там-то и зародилась идея — ежегодные праздники ледовых скульптур и фонарей в Харбине устраивать... Мало кто об этом теперь помнит. Много интересного рассказывал в тот ветреный октябрьский вечер Николай Николаевич Заика амурским театралам. За круглым дружеским столом в теплом доме с изразцовой печкой сидели русские и китайцы. Пели, смеялись, вспоминали прожитые годы, сопоставляли события истории. И те, и другие «хлебнули мурцовки» вдоволь: у одних — культ личности и репрессии, у других — культурная революция и тоже репрессии...

Стихи рождаются порой ниоткуда. Им не запретишь являться на свет. Кто бы возражал ... Там, в Харбине, рождался поэтический цикл, позднее названный просто — «Харбинская тетрадь»...

Одному из последних
русских эмигрантов Харбина
Николаю Николаевичу Заике

****

Шары на койках...
«Флагман» на столе.
И песня «Потому что мы пилоты...»
Душевная компания в тепле
Пьет водку и болтает беззаботно.

И что с того?
Болтает и поет...
Да мало ли ...
Как раз все дело в этом:
В Харбине — русский дом,
И в нем живет
Печь в изразцах, иконы и портреты.

И человек — один,
Как островок.
Последний русский человек в Харбине.
И вечер, словно родины глоток.
И чай,
За песней брошенный,
Не стынет...

Ветер в Харбине почти все дни дул со стороны Сунгари холодный, колючий. Серебристые тополя и клены, не успевшие осыпать листву и даже пожелтеть, стояли, прибитые морозом и иссушенные ветром, словно люди, и зябко прижимались к расцвеченным рекламой зданиям в старой части города — районе Даоли.

Есть в Харбине целые кварталы, сохранившие облик московских и питерских улочек, есть русские православные храмы, в том числе и действующая Никольская церковь, и «София» — так называют Софийский Собор, что рядом с бойким торговым центром «Манхэттэн» (в миру популярен как «Махатун»)... Есть в Харбине и Арбат с такими же точно фонарями, как на московском Арбате. Это — всего лишь напоминание о том, что когда-то Харбин был русским городом.

Из «Харбинской тетради»

Осень в Харбине

Не настроишься гулять:
Ветер по Харбину.
Фонари и тополя,
Словно люди, стынут.

Но не лета сердцу жаль,
Нет, совсем не лета...
Это здесь — чужая даль,
Здесь — чужие ветры.

Здесь — листва у тополей
С проседью печальной -
Будто родиной моей
Горький след оставлен.

****

Поставим точку.
Это был Харбин.
Небесный свет
Над православным
Храмом Мне душу рвет.
И нервы теребит,
Скользя в отель
По новомодным рамам.

Запутались понятия мои
О прошлом.
И о том, где ставить точку.
Там, возле Храма,
Больше нет своих.
И слезы
Не помогут
Одиночке...

Потрясением, недоумением, чувством вины, хоть и не моей, вспоминается русское кладбище. Оно находится на окраине Харбина. Заросшее бурьяном, запущенное, напоминающее с особой остротой о странном расхристанном русском характере и непостижимой русской душе. И все здесь рядом: скульптурные надгробия и простенькие кресты, гранитные плиты и скромные холмики, декоративные венки и пожухлые, недавно оставленные живые цветы.

Маленькая часовня в тот день была закрыта, но артисты с Амура все равно зажгли привезенные из Благовещенска свечки и поставили на подоконную плиту в знак простого человеческого понимания и в помин души усопших соотечественников. Щемило сердце: чужая земля прибрала их и хранит. А люди русские? А Родина — что же? Ведь мы — тоже ее часть... Слезы поблескивали в глазах амурских театралов, когда комфортабельный автобус делал последний разворот перед Харбинским русским кладбищем: когда еще здесь побывают соотечественники, чтобы отдать запоздалый поклон с великой и далекой Родины. Слезы были от смешанных чувств — боли, печали, какой-то невыносимой тоски...Харбинское кладбище — особенно грустное место на земле. Расставание с Харбином оказалось неожиданно эмоциональным, насыщенным разнополярными и, казалось, не совместимыми душевными переживаниями. Столько событий, лиц, знаковых впечатлений!

...Улыбки и слезы благодарных зрителей. Много добрых слов по-русски и по-китайски сказано после спектакля! В последний вечер в зале «Глобал-театра» никто не хотел расставаться с русским театром. Люди подходили и подходили — русские специалисты, работающие в Харбине, китайские студенты и преподаватели русскоязычных факультетов, работники международных фирм, переводчики, бизнесмены, чиновники, художники, творцы. Да, не просто и не сразу достигается взаимопонимание столь разных по своей ментальности народов. Но даже «трудную» русскую драму китайские зрители начинают понимать, воспринимать и любить.

Значит, диалоги возможны на более высоком уровне, чем тривиальный «ченч» и «купи-продай». Это радует и вдохновляет.

И последнее. Хотя — почему, собственно, последнее? Много интересного произошло еще в Харбине. Вспоминается замечательное спонтанное пение русских песен (не только суперпопулярной в Китае «Катюши») за огромным столом в ресторане «Ганс-Бир» («Пиво у Ганса»), когда все повара и официанты побросали свои дела и высыпали в зал. И аплодировали русским артистам, то и дело подхватывая знакомые мелодии. А песни под гитару в гостях у Николая Николаевича Заики... А радостные встречи старых друзей... И грусть расставания с новыми добрыми знакомыми, каким стал третьекурсник, изучающий русский язык в Харбинском университете. Мальчишка по имени Сю Чуаньмин, четвертый и самый, очевидно, талантливый ребенок в большой семье из пригородного села. На обучение Сю работают родители, два старших брата и сестра. И гордятся своим студентом, который учится отлично. Нашему театру Сю Чуаньмин помогал управиться с переводом, когда во время спектакля отсутствовал Ли Янлен, а перевод надо было подавать синхронно с компьютера на экраны в зрительном зале. Паренек сильно робел и поначалу опасливо от нас, русских, отстранялся. Но — дело времени, — поговорили, стали работать, нашли понимание.

— Добрая русская мама, — обратился ко мне молодой человек.

— Ну вот, крестничек объявился! — пошутила в ответ.

— А что такое крестничек?

— Крестный сын, значит...

— А я не против, — вполне серьезно заявил мальчишка. 

— Можно, я Вас буду русской мамой называть? Вы не обидитесь?

— Валяй! Будет у меня, кроме моих родных — сына и дочки, — крестного сына русского, еще и китайский крестник. Детей — чем больше, тем лучше, — согласилась тогда с юношей.

Мы же неплохо понимали друг друга, пили чай в антракте, делились впечатлениями от спектакля и вместе смеялись над «китайскими» вставными репликами, позволенными строгим режиссером некоторым исполнителям во время игры. Работалось легко и комфортно.

Он оказался добрым и душевным парнем. Расставались с грустью. С настоящей грустью.

Таких встреч-расставаний в этой поездке было немало. У всех участников гастролей Амурской драмы в Харбине, где сердце русского человека разрывается от сильных противоречивых чувств, которые и не выразить словами.

Очень уж русский он, этот китайский Харбин.

Фотогалерея

Комментарии