Телескоп судьбы

Телескоп судьбы

Конечно, талант Захарова-ученого входит в общий котел его творчества, но он прежде всего — поэт, и поэт состоявшийся, профессионал. Он поэт с чувством «пути» (по слову Блока), поэт, занимающий свою законную клетку в периодической таблице российских поэтических элементов. Евгений Рейн, 2005

Владимиру Захарову понадобилось немало отваги и невозмутимости для того, чтобы, постоянно находясь в привычной и очень специфической академической среде, отстоять возможность иного воплощения. Михаил Синельников, 1998

Физик-теоретик с мировым именем и писатель Владимир Евгеньевич Захаров фигура знаковая. 11 лет возглавлял Институт теоретической физики имени Ландау. Действительный член Российской академии наук, лауреат Государственных премий СССР и РФ, кавалер «Ордена Почета» и ордена «За заслуги перед Отечеством». Автор трех сотен научных статей и двух монографий. В 2003 году награжден престижной международной медалью Пола Дирака за научное открытие и разработку теории «обратного каскада турбулентности», то есть теории образования в природе крупномасштабных катастрофических структур — таких как ураганы, волны-убийцы в океане, вспышки на Солнце. Можно было бы продолжать перечислять достижения, но есть еще одна (не менее значимая для моего героя) область — русская литература. Владимир Захаров поэт. Член Союза российских писателей и Международного ПЕН-клуба. Автор четырех поэтических сборников. Именно поэзия познакомила меня с Владимиром Захаровым, и собственно она послужила поводом к сегодняшнему разговору. А точнее, выход книги избранных сочинений «Весь мир — провинция». Выбор названия для книги всегда принципиален для стихотворца. Мне показалось любопытным в данном случае следующее: ученый и поэт Владимир Захаров видел красоту и нищету этого мира собственными глазами, обживал столицы миры, много лет живет в США, так почему же — Весь мир — провинция?

— Вероятно потому, что я ощущаю мир таким образом. Когда люди живут в России, им легко переместить центр культуры куда-то в другое место, а когда живешь долго за рубежом, то Москва начинает видеться центром, поэтому лучше уж считать весь мир провинцией. Книга, в каком-то смысле итоговая, но это не финиш, я в развитии, в пути, у меня есть ранние стихотворения, которые я надеюсь улучшить и опубликовать. Естественно, выход подобной книги был сопряжен с некоторым риском. Но ведь сказал однажды любимый мною Осип Мандельштам: «Поэзия есть чувство собственной правоты». И как ученый, и как литератор я правоту такого порядка ощущаю довольно давно и стараюсь совершенствовать это знание. Надо сказать, что в моей семье русская поэзия почиталась. Поэтессой была мать, да и старший брат был не чужд рифме. Исключительно маме я обязан правильным прочтением Жуковского и Пушкина, Лермонтова, Блока и Некрасова. Учась в Москве, я полюбил и перечитываю до сих пор Луговского, Сельвинского, Тихонова, Межирова, Слуцкого, Самойлова... Несколько позже пережил огромную любовь к Серебряному веку и, безусловно, к акмеистам. Мандельштам, Ахматова, Гумилев, оставили в моем сердце яркий след. В 1961 году мне передали на хранение воронежские тетради Мандельштама, и я увез их в Новосибирск и выучил наизусть. Мандельштам оказал на меня колоссальное воздействие. Сравнимым с ним было только влияние Ходасевича, но это пришло много позже. Еще я люблю Андрея Белого... Должен сказать, что многие стихи, вошедшие в книгу, написаны в Аризоне, где за прошедшие восемнадцать лет я провел много времени. Поэтому воздух иного пространства в текстах ощущается. Я весьма чувствую Америку, я полюбил даже ее недостатки. Но в первую очередь людей, хотя, на мой взгляд, они слишком сконцентрированы на себе и плохо понимают другие народы. Кстати, события последних месяцев подчеркивают мою догадку.

В 90-х годах мы несколько раз говорили на эту тему с Иосифом Бродским по телефону.

Договаривались встретиться, но все время переносили, то он куда-то улетал, то неважно себя чувствовал. Мои стихи ему показывал Евгений Рейн, и он положительно откликнулся. Я ему напомнил о нашем знакомстве в 1971 году в Ленинграде, незадолго до его отъезда из Советского Союза. Это было на квартире известного физика Ромаса Катилюса, который был его другом. Я уже представлял, что такое поэт Бродский по самиздатовскому четырехтомнику Марамзина... А в телефонных разговорах американского периода он показался доброжелательным, спокойным. Никакой мизантропии, барства (об этом сегодня любят говорить многие) не было. Я сказал: «Вас очень любят в сегодняшней России». Он помолчал и ответил: «К сожалению, это скоро кончится...» Почему он так сказал — не знаю... Ноты этой нелюбви сегодня звучат в литературном сообществе... Как же далеко он видел.

— Вы упомянули легендарный Академгородок Новосибирска неслучайно?

— Да, целый круг жизни. В 60-е приехал туда работать. И там мы, молодые ученые создали литературное объединение, которое просуществовало два года. Издавали рукописный альманах, устраивали выступления и наконец стали вызывать раздражение власть предержащих. Местное отделение Союза писателей нас не поддерживало, мы были слишком вольнолюбивым братством для этой категории людей. Был такой непростой случай, мы написали письмо самой Ахматовой. И послали это сочинение в «Литературную газету». Наивность, смелость, молодость... Смысл заключался в том, что мы провозглашали ее лучшей поэтессой эпохи. Кстати, письмо ей передали, хотя она сочла это провокацией. Короче — скандал! В совокупности — закрытие ЛИТО. Разумеется, те времена и посейчас живут во мне, один литературный критик написал о стихотворении того периода следующее: «И пастернаковское дыхание легко скользнуло по третьей строчке, и вдохновение не подвело автора. И вечность высматривает стихослагателя в телескоп судьбы». А строчки такие: «Рискни своей жизнью, ребенок, безумный наивный болван, и всю ее с ног до гребенок включи в фантастический план». Конечно, все это совпало с молодостью, с влюбленностью в жизнь, с тем, о чем другой поэт в инакое время сказал: «Праздничный, веселый, бесноватый, С марсианской жаждою творить, Вижу я, что небо небогато, Но про землю стоит говорить...»

— Знаю, что в те годы вам посчастливилось познакомиться с Владимиром Высоцким?

— Нет, это случилось несколько позже. У меня есть друг, замечательный математик Юрий Манин. Он владеет многими языками, хорошо знаком с англоязычной поэзией, знакомству с которой я обязан ему. Так вот: я жил в Новосибирске, он в Москве, на дворе шумел 1967 год, бушевала стадионная поэзия... Я приехал в столицу с важной для себя миссией, сделать доклад на семинаре Капицы. Это было нечто вроде посвящения в «научное дворянство». Все прошло удачно, и я на крыльях фортуны приехал к Манину, у которого остановился. И представьте себе, в квартире математика справлял свой 29-й день рождения актер Театра на Таганке Владимир Высоцкий. Была его первая жена Иза Высоцкая, уже тогда любимый мною Аркадий Стругацкий, актер Георгий Епифанцев, впоследствии ставший героем одной из песен В.В. И Высоцкий вдохновенно работал новые песни, а я записывал их на магнитофон. И не зря! В Академгородке они имели оглушительный успех. Да, на дне рождения Владимир Семенович пил только сливовый сок, когда все остальные коньяк. Это почему-то запомнилось... Спустя некоторое время я приходил к нему в театр на спектакли. «Галилео Галилей», «Гамлет», он сам оставлял контрамарки. Я полюбил эти вещи в его воплощении, и все-таки песни любил больше. Его исполнение песен было напитано такой харизмой!

— Как вы себя видите в современной поэзии, какое у вас к ней отношение, к наиболее известным поэтам?

— Я вижу себя постсимволистом. Есть люди, которые работают в классическом духе. Олег Чухонцев, Инна Лиснянская. У многих поэтов есть отдельные вещи, которые мне близки. Например, Александр Кушнер 70-х годов. Конечно, Евгений Рейн, наверное, Ирина Ермакова, мне нужны некоторые стихотворения Фазиля Искандера, я хорошо отношусь к Евгению Евтушенко, хотя в знаменитые 60-е прошел мимо его стадионных выступлений. Увлечение Серебряным веком закрыло эту тематику. Меня часто спрашивают, как я совмещаю науку и литературу. Отвечаю: эти две вещи не мешают. Иногда — помогают. Особенно в состоянии духовного подъема. Мой стол — наука, мой диван — стихи. Чем не формула? Сегодня понимаю: написал бы намного больше стихов, если бы не занимался наукой. Но разве дело в количестве? А разница между наукой и поэзией есть: в науке то, что ты делаешь, могут сделать и другие, совсем с другой энергетикой люди. А в поэзии только ты сам полновластный хозяин. Кроме тебя — никто не напишет твои произведения. Вероятно, в воздухе существует большое количество ненаписанных стихов и если поэты их не услышали — то больше этого не случится. Когда-нибудь искусственный интеллект создаст свою компьютерную, нечеловеческую поэзию.

Но живого Мандельштама он нам не повторит, тем более — нового не родит. Великие стихи — прерогатива человека. Оглянитесь назад, национальным приоритетом поэзию стали утверждать еще Ломоносов, Сумароков, Тредиаковский, великий Державин. Жуковский был духовным наставником наследника трона, а уж начиная с Александра Сергеевича поэты уровня Баратынского, Вяземского, Языкова выходят в духовные лидеры нации... Я всю жизнь думаю о религии, о мифологии... Несомненно, человек может исповедовать любую религию. И даже быть атеистом, хотя на мой взгляд атеизм есть нонсенс вообще, и никаких истинных последователей материалистической философии нет. А что уж говорить о поэте? Для него не может не существовать тот факт, что наличествуют три тысячи вариантов верований! Может статься — много больше. Велимир Хлебников сказал: «Виды суть веры». И внутри каждой веры есть множество «толков». В этом нет ничего плохого, так и должно быть. Важно, что во всех верах есть нечто общее. Есть уверенность в том, что существует высший по отношению к нам мир. И человек имеет долговые обязательства перед этим миром. Обязательства не только моральные, но и креативные. В этом смысле поэту — проще всего. Он вправду — небес избранник. Многие религиозные тексты написаны поэтами. Иначе они бы не воспринимались как воспринимаются. Мифы — это тоже дело поэтов. Истинная поэзия есть религиозное творчество, не каноническое, но угодное Богу, по сути, смелое желание познать трансцендентный мир.

— Удается ли участвовать в культурной жизни, обретаясь в Америке?

— В определенном смысле... Говорю так, поскольку в послебродский период культурная жизнь, особенно литература в русской диаспоре как-то затихла. Конечно, я стараюсь, когда просят, выступать со стихами, активно публикуюсь в русскоязычных изданиях. Например, в ежегодном нью-йоркском сборнике «Нам не дано предугадать...», который позиционирует себя как альманах поэзии известных и новых имен. Печатаюсь в альманахе «Встречи» (Филадельфия), который много лет издает бессменный редактор и поэтесса Валентина Сенкевич, в литературном журнале в Атланте. В этих и других изданиях часто присутствуют подборки интересного поэта Льва Лосева. Да и среди более молодого поколения есть интересные имена, например Давид Паташинский.

— Владимир Евгеньевич, список ваших наград в области науки впечатляет. Но как объяснить обывателю, за что присуждают такую весомую награду, как медаль Дирака? Вот о Жоресе Алферове молодежь говорит просто: «Он придумал нам мобильник». Сам слышал. Что вы нам придумали?

— Формулировка была такая: «За значительный вклад в теорию турбулентности». Вручение происходило в Италии. Получили два человека: последний ученик великого Эйнштейна американский профессор Роберт Крайчнан и я. Давайте по порядку. Крайчнан никогда не был профессором. После смерти Эйнштейна его выгнали из Принстона, где он был аспирантом. После этого он решил никогда больше не участвовать в американской академической жизни. От отца, выходца из Одессы, он унаследовал некоторые средства, на них организовал частную компанию из двух человек — его и его жены. Так и жил. Это был замечательный талант, но увы — в прошлом году он нас покинул. Алферов придумал не столько мобильный телефон, сколько внутренний свет в мобильном телефоне. Он придумал полупроводниковые лазеры, световые диоды, и это — огромное достижение. Мои работы посвящены теории волн. Длина волны не имеет значения — это могут быть волны в наноструктурах или волны в Мегагалактике. Волны в океане — мои любимые. Можете считать, что я объяснил, как возникают огромные волны, опасные для кораблей во время шторма. Казалось бы, просто — ветер их создает. Но где теория?

— Однажды вы сказали: жизнь по большому счету сделана. Но, зная вас, я засомневался. О чем мечтается, что бы хотелось облечь в форму бытия?

— Я должен написать несколько книг, научных и стихотворных. Наука не мешает писать стихи, но со временем плохо. К тому же возраст. И все-таки замыслы, как и в молодые годы волнуют меня. До начала перестройки я был «невыездным». Граница для меня открылась в 1989 году, с тех пор я половину времени провожу за пределами России. Неудивительно, что тема странствий стала одной из ключевых. В конце концов, пространство — вечная тема поэзии. Надеюсь, что еще произойдут необходимые душе неожиданности и открытия.


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская